— Где?! Где, я вас спрашиваю, вы тут видите белок?
— Не белок, а следы. Я же написал: «Следы»!
— А следы — не белок, по-вашему?!
— Нет! — Дюбуа стоял красный, его всегда красные оттопыренные уши стали багровыми. — Нет! Следы — это еще не белок!
— А я вам говорю — белок!
— А я вам говорю — не приставайте и займитесь делом! — вскричал Дюбуа.
— А я вам говорю — дерьмо!
Не спуская глаз с Мартэна, Дюбуа протянул руку и, схватив литровую бутылку, широко размахнулся... Послышался звон битого стекла, полетели на каменный пол штативы, посыпались из них пробирки...
Мартэн и Дюбуа вцепились друг в друга.
Я сорвалась с табурета:
— Они убьют друг друга!.. Мадам Ламбер!
Я дубасила кулаками в двойную толщу стекла. Форточку открыть я боялась.
— Месье Мартэн! Месье Дюбуа!.. Мадле-ен! Скорее зовите мадам Ламбер! Скорее... Мадле‑ен!
Но мадам Ламбер уже повисла на руке Мартэна:
— Бросьте сейчас же! Месье Дюбуа! С ума сошли!..
Мартэн выдернул свою руку — бледный, как смерть, — и бросился в дверь — к начальству.
Дюбуа стоял, прислонившись к стене. Уголки его крепко сжатых губ подергивались. Он смотрел, как Мадлен сметает шваброй битое стекло, и шептал:
— Трясутся, канальи... «Боевые кресты»... Не вышли задуманные планы. Теперь будут беситься...
Мадлен подмигнула мне и понесла ведро с осколками.
Было семь часов три минуты, когда я выскочила за дверь. Хоть бы Вадим был дома!
На ящике у решетки метро — извечная старуха с «Пари суар». Только теперь на ней вместо мужской соломенной шляпы — мужская фетровая, рыжая с ломаными полями. Не глядя она сунула мне в руку газету с билетом, и я, кинув ей в тарелочку приготовленные сантимы, устремилась в подземелье.
В вагоне, отдышавшись, я развернула «Пари суар»: «Распродажа в «Галери Лафайет»...»; «Вчера вечером на Конкорд...»; «Даладье подал в отставку...» На́ тебе! Вот так «Дала́»! «Не из тех, кто капитулирует!..»
Свернула газету трубочкой, сунула под скамейку.
Я смотрела на пассажиров. Мой сосед аккуратно сложил свой «Попюлер», сунул в карман и, пристроившись в уголке, закрыл глаза, дремлет. Напротив — тоже дремлет. И на другой стороне. Дремлют. Их качает, бросает во все стороны, а они дремлют, подперев тяжелые головы рукой. Другие уставились куда-то, о чем-то думают. Ничего нельзя прочесть на этих лицах, как ни вглядывайся в них. Я повернулась к окну, читала желтые рекламы: «Дюбо... Дюбон... Дюбонне... Пейте аперитив Дюбонне...» Мелькают серые, плохо освещенные своды, запасные пути, в вагоны через вентиляторы проникает запах холодного погреба. Я считаю мелькающие станции: сколько их остается еще до бульвара Пастер?
Из метро понеслась переулком. Еще издали я увидела в кухонном окне свет, — дома! Ура!
Чертовски хорошо жить на свете!
Глава двадцать шестая
— Опять не застегиваешься! — сказал Вадим, отворив мне дверь.
В кухне загремели стулья.
— Здоро́во, Маринка! — Это Ваня.
— Здрасьте. Иду.
Но Ваня уже в передней. На голове у него черная повязка.
— Ваня! Что это?
— Чепуха!
На пороге кухни Сергей Кириллович, за ним в открытой двери — Девятников. Он стоял смущенный, стиснув обеими руками спинку стула, и смотрел в приоткрытую дверь. Он всегда смущался, когда заставал у нас народ. Весь вечер теперь будет хмуриться и молчать.
— Ваня, что у тебя с головой?! Скажи же!
— Память о безумной ночи, — сказал Сергей Кириллович, склоняясь к моей руке.
— Сильно стукнули? — встревожилась я.
— Обойдется, — хмыкнул Ваня и, взяв за плечи, повернул меня к кухонным дверям.
Степан Гаврилович шагнул ко мне навстречу.
— Здравствуйте, Степан Гаврилович, я рада, что вы у нас.
— Здравствуйте, Марина. Я тоже рад видеть вас.
Он всё такой же, разве только похудел немножко.
— Я знал — Вадим Андреевич ввяжется с французами в эту заваруху. — Он слегка покраснел.
— А вы, Степан Гаврилович, разве не ходили?
— Ни к чему мне в ихние дела соваться.
— Будет вам, Степан Гаврилович! — сказал Ваня. — Ну, вам ни к чему, а нам к чему. А потому мы и дернем сегодня.
Я взглянула на стол:
— Водка!
На столе стояла белая бутылка с русской этикеткой.
— С чего это вы?
— Дернем-то?
— За братьев по оружию, — пояснил Вадим.
— И во спасение девы Марианны — олицетворения прекрасной Франции и ее фригийского колпака! — добавил Сергей Кириллович, вытряхивая из банки на тарелку маринованные грузди.