— ...Вот так, ребята. Я уехал, сохранив впечатление о чем-то грандиозном. И знаешь что? Я бы на месте советского правительства широко распахнул ворота страны! Пусть смотрят и видят! Пусть едут!
— Кому это распахнуть ворота?
— Тем, кто слишком охотно верит, что не может существовать то, чего до них не было.
Мы ходили на митинги; митинги теперь были особенно бурными. Коммунисты, социалисты и радикалы объединились и действовали вместе.
Франция шла влево.
— Сила теперь у народа! — говорил Вадим.
Мы радовались объединению левых сил и франко-советскому договору, отставке фашистского премьера Лаваля и победе Народного фронта в Испании.
А в консульство нас всё не вызывали. Прошел уже тридцать четвертый год, миновал тридцать пятый и приближалась весна тридцать шестого, а ответа из Москвы не было. Всё-таки мы ждали.
Вадим приносил мне книги советских писателей: Михаила Шолохова, Константина Федина, Михаила Зощенко, стихи Владимира Маяковского, Михаила Светлова, Эдуарда Багрицкого; приносил советские газеты — «Известия», «Правду».
Как все, мы очень ждали предстоящих выборов в палату депутатов и верили в победу Народного фронта, потому что левые объединенные партии представляли в палате большинство. Этот день наступил. И толпы парижан запрудили бульвар напротив здания редакции газеты «Матэн», той самой, которая неустанно предупреждала французов, что Народный фронт — это конец Франции. Мы стояли в толпе и не спускали глаз с экрана на фасаде редакции, где объявлялись результаты выборов. Каждое новое имя на уползающей ленте вызывало бурю:
— Морис Торез — избран.
— Ур-ра!..
— Вайян-Кутюрье — избран!
— Ур-ра!
— Скапини — избран!
— Бой фашизму!
— Ура-а!
— Бой фашизму!
— Ура-а!
— Марсель Кашен — избран!
— Ура-а!!
Пьер Кот... Даладье... Монмуссо... Леон Блюм...
— Ура-а! Да здравствует Народный фронт!
В полночь выяснилось, что Народному фронту обеспечено большинство. Мы радовались и вместе с ликующей толпой торжествовали победу. Вадим говорил: «После Испании — Франция. Революция переходит в наступление». И Сергей Кириллович: «Похоже — приближается последний и решительный...»
Рабочие требовали немедленного осуществления программы Народного фронта: сорокачасовую рабочую неделю, подписание коллективных договоров, оплаченный отпуск. Однако новый премьер Леон Блюм не торопился.
И Париж загудел забастовками. На этот раз необычными: рабочие и служащие бросали работу, но не уходили из цехов, из контор, из кабинетов, из редакций. Рабочие заняли заводы, заперлись там, расставили своих часовых, свои патрули. В универсальных магазинах «Галери Лафайет», «Прэнтан», «Труа-Картье», во многих других больших и малых магазинах заперлись продавцы; закрылись в кафе гарсоны, в редакциях — журналисты, в театрах — актеры, в банках — служащие. «Не уйдем, пока хозяева не сдадутся!»
Заводы были оцеплены полицией. Но на заводскую территорию полицейским ступать было запрещено: «Не те времена...»
Флики молча глазели, как к заводским воротам подходят женщины с корзинками, как ворота приоткрываются и женщины передают дежурным корзинки со снедью, как летят дождем через заборы на заводской двор пачки сигарет и как в распахнутые заводские ворота въезжают грузовики с музыкантами, актерами, певцами и танцорами, — спектакли и концерты забастовщикам!
Предприятия стояли, забастовщики не сдавались. И хозяева капитулировали. Одни — с самого начала, не допустив забастовки, — так поступили хозяева нашего комбината, другие сдались после длительной забастовки, третьи — под нажимом правительства Народного фронта.
Наша Мадлен получила отпуск — целых пятнадцать дней за счет хозяев! Они с Марселем собрались к родственникам в Вогезы.
Сам Мартэн вручил ей конверт с деньгами («рвань всякая перегадит нам все пляжи...»).
— Нате! — сказал шеф. — С завтрашнего дня вы в отпуске.
— Мерси, мсье.
— Куда собрались — на Лазурный берег, на Ривьеру?
— В Вогезы, мсье.
— А почему в Вогезы?
— У моего мужа там родственники, мсье.
— И он едет?
— Да, мсье. У Марселя оплаченный отпуск. Пятнадцать дней.
Мадлен кинула на меня быстрый взгляд.
— Приготовьте запасы стерильных пробирок, тампонов! Чтобы всё было в порядке! Слышите?
— Да, мсье.
Мадлен всё утро загружала и выгружала автоклав и всё поглядывала на прозрачную стену кабинета, ожидая, когда шеф уйдет и она сможет позвонить на улицу Мучеников — попросить, чтобы задержали до вечера конверт с отпускными Марселя, а то «сами понимаете, мадмуазель Марина, долго ли ему с деньгами в Лоншан махнуть...».