Мадлен и Марсель пришли в этот мир с Монмартра, с улицы Пигаль, — бесстыжей, наглой, пляшущей огнями улицы Пигаль, сплошь усыпанной ночными кабаками и подозрительными отелями, набитыми проститутками и сутенерами.
Мадлен и Марсель были неотделимы от Монмартра. Деды их и прадеды приходили в этот мир с Монмартра и уходили в тот — с Монмартра. Прадед Мадлен служил гарсоном в ночном кабаре, которое называлось «Приют убийц». Гарсоны в этом «Приюте» работали закованные в кандалы с бубновым тузом на спине. Когда деду стало тяжело таскать кандалы, он перешел в «Святую обитель» и там бегал с подносом в сутане монаха-доминиканца, босой, подпоясанный веревкой, с выбритой на макушке тонзурой. А предок Марселя занимался тем же ремеслом в ночном кабаке «Красный осел», отделанном под академию наук, и гарсоны в нем были одеты в шитые золотом мундиры академиков, при шпагах и в треуголках.
— А какую вы читаете газету? — спросила я как-то Марселя, когда он пришел к Мадлен в обеденный перерыв.
— «Бюллетень скачек», мадемуазель Марина.
— Нет, я говорю о газете, о настоящей.
— Политикой не занимаюсь, мадемуазель. Я предпочитаю прожить мою маленькую жизнь в покое...
Марсель все силы души и всё свое время отдавал ска́чкам. Верная лошадка приносила ему высшую жизненную радость. Огорчения же у Марселя быстро проходили: всегда впереди маячила верная лошадь...
Шеф торчал на месте. Мадлен металась. Решилась уже было попросить разрешения позвонить, как в передней звякнуло и в дверях появился Марсель.
— Мсье-дам, — произнес он, не смея ступить дальше передней.
Мадлен побелела.
— Мсье не разрешит ли моей жене выйти на несколько минут? — обратился Марсель к шефу, стараясь держаться непринужденно. Он стоял на пороге, придерживая рукой дверь, и смущенно глядел в сторону. Выгоревшая фетровая шляпа со сломанными по-модному полями надвинута на один глаз, квадратный пиджак плохо скрывает узкие, далеко не «квадратные», плечи.
— Не на ту лошадь поставил, — сказал шеф, когда оба вышли на лестничную площадку.
Он угадал. Марсель спустил на скачках свои деньги, да еще хозяйские, полученные по чеку в Лионском кредите. Поездка в Вогезы у Мадлен не состоялась.
Мне было жалко Мадлен, но помочь я ей ничем не могла: денег у нас не было, — накануне Вадим отправил бабушке перевод и посылку.
Глава тридцать первая
Было уже поздно, когда в передней вдруг раздался Ванин звонок: один длинный и два коротких.
— Что случилось?
— Ты одна?
— Вадим пошел в зал Лас-Каз, на доклад Керенского. Но что случилось?
Ваня не ответил. Он тяжело опустился на стул. Сидит, щелкает зажигалкой и молчит.
— Ваня, что случилось?
— Мать умерла.
Он мял в пальцах сигарету. Потом бросил ее за окно, достал другую и закурил. В лице у него было что-то по-детски беспомощное. Сознание, что я ничем не могу помочь, было нестерпимо.
— Ванечка, а может быть... Ты что, письмо получил?
— От сестры. До последнего дыхания говорила обо мне, звала...
Он сломал сигарету в пепельнице:
— Пойдем куда-нибудь.
— Пойдем. Только Вадиму записку напишу.
Был двенадцатый час ночи, когда в районе Елисейских полей мы проходили мимо ночного кабаре. Ваня замедлил шаг.
— Зайдем? — предложил он.
— А деньги?
— Денег хватит. Я не успел сегодня сдать в гараж выручку...
— Так ведь...
— Ладно, там разберусь. Пошли...
Мы прошли мимо надутого швейцара. Ванины потертые брюки, кепка, засученные рукава рубахи и мое кретоновое платьишко не внушали швейцару уважение. Кабаре было русское.
К нам подошел официант. Русский. Ваня насупился и, не глядя на него, заказал для меня фрукты в мороженом, а себе водки и сандвичей с анчоусом и севрюгой. За соседним столиком густо накрашенная женщина ловила Ванин взгляд. Перед ней стоял зеленовато-мутный перно.
На эстраде появились балалаечники — немолодые уже люди в красных и желтых косоворотках, широких шароварах, в красных сафьяновых сапогах. Ваня взглянул на меня: «Карнавал»...
Они расселись, угрюмые, с плотно сжатыми губами и, глядя уныло перед собой, совершенно безучастные, стали настраивать свои балалайки. Мне было почему-то неловко на них смотреть. Что-то стыдное было в их ярких косоворотках, шароварах, красных сапожках.
Полились в зал русские мелодии. Пели солисты. Песни были то широкие и раздольные, то веселые, лихие, — старые, полузабытые, с детством слитые. Зачарованная, я слушала и хотела бы слушать без конца, всю ночь.