На платформе опять собралась толпа. С глухим грохотом вынырнул из туннеля поезд, и люди бросились к вагонам. Минута — двери с треском захлопнулись, и платформа опять опустела. А молодой человек снова не уехал и теперь уже не спускал глаз с Вадима.
Я встревожилась, хотя на шпика он похож не был. Не был он похож и на француза, лицо — скорее русское. Что-то в нем даже напоминало Вадима.
Но что такое? Идет к нам!
— Вадим — ты?
Вадим вскинул голову. Смотрит. Вскочил:
— Федя!
Обнялись, вглядываются друг в друга.
— Вадька, черт! Живой... Я думал, тебя уже и нет! — И опять обнимаются.
Я гляжу на них. Господи боже мой — Федя! Тот самый Федя! Я так много знаю о нем. Вадима школьный товарищ, друг, однополчанин.
Вадим обнял меня одной рукой за плечи:
— Моя жена — Марина.
— Вот как! — сказал Федя и протянул мне руку.
— А я вас давно знаю, Вадим рассказывал.
— Федя, как в Париже-то оказался?
— Командировка. На выставку. Завтра возвращаюсь в Москву.
— Ага — архитектор?
— Скульптор... Вадька, как же я тебя, дьявола, разыскивал, куда только не обращался...
— Да что же мы тут стоим! Поехали к нам, — говорит Вадим.
Федя почему-то заколебался.
— Да ну, Федька! — Глаза Вадима смотрят весело.
— Пошли! — сказал вдруг Федя решительно.
— А куда выходит это окно? — Федя перегнулся через оконный балкончик и заглянул в переулок. Там только что зажглись фонари, жидкие и тусклые.
Мы с Вадимом собирали на стол. Достали из шкафа всё, что у нас было.
На зеленоватой толще стеклянного столика у меня уже красуются розовые рюмки «под хрусталь» и только что вошедшие в моду майоликовые тарелочки, чашечки, блюдечки, — всё розовое, дешевое, и всё — стильное. И я бегаю и тащу из кухни еще и еще.
— Вадим, а у нас — мартель! Мы и забыли!..
— Тащи, Маришка, всё тащи.
Федя ходил по квартире, рассматривал, заглядывал в стенные шкафы, открывал всякие дверцы, зашел в ванную:
— Ребята, что это? Счетчики? Неужели на воду?
— Да, и не только на горячую, — прокричал ему из комнаты Вадим, — а и на холодную!
— Чудеса, честное слово.
— И телефон, за каждый звонок плати.
— А в России как? — спросила я.
— В России, Марина, за двадцать пять целковых в месяц целый день могу доклады по телефону читать. — Федя распахнул окно и высунулся за оконную решетку.
— Федя! — позвал Вадим. — Да брось ты там парижские крыши рассматривать. Иди сюда, садись.
— Чудо-город, — сказал Федя, входя в комнату.
Федя сидел, отвалившись в кресле, и смотрел на Вадима с какой-то суровой ласковостью, как старший брат, хотя я знала, что они однолетки.
— Вот черт! Сколько ж тебе было тогда? Лет семнадцать?
— Почти, — сказал Вадим. — Да столько же, сколько и тебе.
— И куда же тебя, дьявола, забросило! Мы в те дни все тылы у белых обшарили — как в воду канул парень, Ну, давай рассказывай.
— Да что́ уж теперь. Дела далекие. Минувшие.
Вадим замолк. О чем-то думал.
— Ну, ну, — сказал Федя, — давай.
Вадим рассказывал. Медленно, спокойно, рассказывал всё. Я знала — очень волнуется. Я понимала, что значит для Вадима встреча с Федей.
Федя слушал молча, вертел на столе рюмку.
Учились в одной гимназии, сидели на одной парте, читали одни книжки, любили Александра Блока, живопись.
Федя лепил, собирался поступать в Академию художеств, Вадим — на историко-филологический.
Но в стране забушевали бури, и Вадим пошел на фронт — «истории передний край». Туда же, вместо Академии художеств, примчался и Федя.
— ...Ну, так что же дальше?
— Меня подобрал белый офицер.
— Не валяй дурака, Вадим.
— Я серьезно. Я очень серьезно. — Вадим осушил рюмку. — Был в беспамятстве. Если бы был в сознании, не дался бы.
— Ну, а потом?..
— Потом?.. Не вернулся я, Федя. Мог вернуться. Не вернулся.
— Беляк околдовал?
— Влюбился.
— Ну да... — улыбнулся Федя.
— Я правду. Девчонка. Вот вся и причина.
Федя взглянул на меня, вскинул удивленно брови.
— Марина тут ни при чем. Мала еще была.
— Да-а...
— Вот так, дружище. А потом пошел таскаться по Европам. Камни рубил, стихи писал, землю рыл. Люмпен, одним словом. Завербовался землекопом во Францию. Три года на Ла-Манше отработал — и в Париж мотанул. А в Париже... Это были те самые годы, когда всё, что Россия Советская из себя выбрасывала, лавиной в Париж хлынуло. Меня и зацепило. Бросился к Милюкову, потом к Чернову... — Вадим отпил вина. — Рассказываю тебе, как на приеме в партию.