Посидела на кровати, потом выключила лампу и пошла к окну. Отодвинула портьеру, приоткрыла одну створку.
Смотреть не на что.
Темь. Окна напротив наглухо занавешены. На улице — ни души. Прошагал немецкий патруль. И опять тишина. Неясный силуэт женщины медленно движется вниз по бульвару, чуть поблескивает синий свет ее фонарика. Из-за угла вынырнул немецкий автомобиль с затемненными фарами, уходит в черноту улицы.
Вдогонку?.. Может быть...
И опять пустынно. Дома черные, слепые, как скалы в ущелье.
Париж молчит. Прячется в нетопленных квартирах, за ставнями, за плотно сдвинутыми портьерами, молчит. Молчит ли?.. Тоска...
*
Папаша Анри предупредил, что придет в четверг.
Единственный мой свет — этот папаша Анри.
*
Гитлер сделал французам драгоценный подарок. Он подарил им прах Наполеонова сына, герцога Рейхштадтского, погребенного в Шенбрунне. Останки «Орленка» доставили во Дворец инвалидов, где покоится прах Наполеона I, и Гитлер пригласил Петэна на торжественную церемонию, но старец в Париж явиться струхнул, и церемония не удалась: торжество передачи состоялось в присутствии пары десятков древних старух-бонапартисток.
«Орленка» вернули, а парижанам от этого теплее не стало. На заборах крупными буквами: «Нам нужен уголь, а они нам шлют золу!»
*
С первого дня гитлеровцы поставили часовых у Дворца инвалидов, — дворца с золотым куполом, под которым покоятся останки Наполеона Бонапарта. С первого дня не прекращается сюда их паломничество. Как и у могилы Неизвестного солдата, они и здесь выстраиваются по стойке «смирно» — у гроба французского полководца, того самого Наполеона, который когда-то крепко набил морды пруссакам.
*
На витринах газеты «Эвр» цветным карандашом: «Продажные шкуры».
*
Долгими ночами, лежа на пустынно широкой кровати, путешествую в прошлом и поднимаюсь к самым истокам нашей громадной любви.
Год тысяча девятьсот сорок первый
Январь
Папаша Анри сказал: приду в пятницу. Жду ее, пятницу.
С трепетом жду.
Пятница
...Сергей Кириллович снимает очки, и я вижу его лицо и глаза. Похудел, виски совсем белые, грубошерстный пиджак, надетый на толстый свитер, роговые очки... Необычный какой-то Сергей Кириллович, чуть прежний, чуть новый.
И Жано, по-прежнему красивый, вышел из юношеского возраста...
Вступили с ним в нашу неприветливую молодость.
Жано берет мои руки:
— Я рад, очень рад!
Глаза отчаянно светятся.
— Я тоже, Жано, милый...
Сергей Кириллович протирает очки и, не надевая, пристально в меня всматривается.
На столе черный кофе — из ячменя и желудей — и сахарин на блюдечке.
Мои друзья... Сдержанные, трогательные в своей душевной ясности.
Я знаю, во что могут им вылиться эти минуты встречи со мной. И еще я знаю: они временно на воле, или, точнее, в бегах. Таких, как они, разыскивает полиция, гестапо. Им предстоит гильотина, их обвиняют в покушении на безопасность государства.
И всё-таки они пришли.
В их отношении ко мне я чувствую смесь доверия, душевной преданности, любви и напряженности.
Мы всё рассказали друг другу.
— Враг нам отвечает на драку дракой... Это ничего. Всё равно будем бить. Смертным боем бить. — Это говорит Жано.
Идя на эту встречу со мною, Жано понимал, что каждый шаг его мог стать последним.
— Рано или поздно Советский Союз будет вовлечен в конфликт. Нет ни малейшего сомнения в том, что Красная Армия внесет свой решающий вклад в дело. Гитлер пойдет по пути Наполеона. Это неминуемо. — Это говорит Сергей Кириллович. Сергей Кириллович, завтрашний день которого может внезапно стать бездной небытия.
Ведь оба принадлежат к подполью, и оба знают, что такое подпольная борьба, знают, что за нее расплачиваются ценою жизни.
Они не покидают меня. Заботятся обо мне.
Не так-то просто им заботиться обо мне. Не так-то просто им было прийти ко мне.
Они пришли, и как будто через отворенное окно пахнуло свежим полевым воздухом в душную комнату.
Я люблю вас, друзья.
Мои раздумья.
*
Мои ночи — без сна...
...Я научилась незаметно проникать в поезда, пробираться куда угодно и оставаться на ногах долгие часы.
Мои путешествия с чемоданчиком превратились в настоящую борьбу против расстояния, усталости и опасности.
*
Что-то окончательно сдвинулось в душе, словно переместился центр тяжести, и всё предстало по-новому, как новый мир, требующий новых, решительных действий, не похожих на прежние.