„Вечер поэзии“ имел огромный успех, сбор за проданные билеты был, что называется, битковый. Все газеты поместили прекрасные рецензии, и музыкальный критик „Нового времени“ назвал мой вечер „праздником чистого искусства“. Понимая, как, читая их, К. Р. должно было взгрустнуться, я надумал свезти наиболее красивые номера программы к нему в Павловск на „музыкальное утро“. Он с радостью согласился, „утро“ было назначено на 30 апреля. Накануне его он писал мне: „Признаюсь Вам, что, как мальчик, радуюсь повторению главнейших номеров 'вечера' у нас в Павловске. Думаю, Вы останетесь довольны классической и в то же время уютной обстановкой литературного утра. Ждем на него двух старших царских дочек. Зала, где будут происходить чтения, и все ее убранство остались неприкосновенными с 80-х годов XVIII века, когда она была устроена моей прабабкой императрицей Марией Федоровной“».
В дневнике К. Р. об этом событии сохранилась запись от 30 апреля 1915 года:
«Вчера для меня был праздник, в 4 ч. в Греческом зале состоялось повторение главнейших номеров устроенного Н. Н. Сергиевским в собрании Армии и Флота „Вечера поэзии К. Р.“. Мы пригласили двух старших царских дочек, Зизи Нарышкину, Изу Буксгевден, Кони и всех наших домашних с женами и дочерьми. Всего гостей было человек 30 с небольшим. Греческую залу устроили красиво и уютно с помощью кресел, диванов, кушеток, столиков. Исполнителями были: Ведринская, Тиме, Студенцов, Ходотов, Андреева-Дельмас, Райчев и др. Исполнялись мои стихи и романсы. Было удачно».
В воскресенье, 3 мая 1915 года, в Павловск приехали Николай II и Императрица Александра Федоровна. Разговор шел о положении на фронтах. И Император Николай Александрович был со своим бывшим отцом-командиром вполне откровенным.
В эти дни мысль К. Р. обращается к деятельности личностей, которые стремились к переустройству России, ее благоденствию. Константин Константинович видел ее мирной, идеальной, просвещенной монархией.
Но пока всё пронизывает война. Сжимается болью и опасениями сердце в ожидании плохих известий. Приехал Костя, а с ним молодой безрукий Измайловский командир Кругловский. Знак войны. Появился с отмороженными ногами Данильченко — тоже знак войны. Да и сам Константин Константинович в праздник Святой Троицы послал лишь телеграмму измайловцам в действующую армию и в запасной батальон в лагерях. Ехать в Красное Село он не мог — плохо себя чувствовал. В этот день, 10 мая, записал: «Обедню и вечерню я стоял дома с букетом розовых роз. Потом сидел на берегу Славянки в старой роще»…
А 20 мая генерал Брусилов сообщил о гибели мужа дочери Татьяны — князя Багратиона. Он пал смертью храбрых 19 мая 1915 года под Львовом. Ему было 25 лет.
У Константина Константиновича в тот день случилось несколько приступов спазматических болей за грудиной, мучило удушье, удручающим образом действующее на общее состояние. Он лежал в малиновой стрелковой рубашке с Георгиевским крестом на груди. Лежал и ждал, когда ему станет лучше, чтобы поехать с сестрой Олей в Павловские аллеи и в тихой беседе или в молчании немного справиться с очередным семейным горем.
ЧАСТЬ VI
ПОСЛЕДНИЙ ПРИЗЫВ
Сестра Ольга была для него загадкой. Но он ничего в ней разгадывать не хотел. Нежно любил, восхищался, полагался на нее.
Старше его на семь лет, она была как полноводная река. У всех братьев — по одной страсти. У Николая — женщины. У Дмитрия — лошади. У него, Константина, — поэзия. А у нее… Бог глянул на нее с небес и сразу отпустил пригоршню добродетелей и талантов.
Странно, отец-адмирал, морской министр, мечтал о сыновьях-адмиралах, что полюбят они море, продолжат его трудное дело — реформирование русского флота, укрепят морскую династию Константиновичей. Но нет, море полюбила дочь и ее потомки. Ее сын Константин, будущий Король Греции, стал блестящим морским полководцем. Сын Георгий служил на русском крейсере «Память Азова». Каждый русский корабль, прибывавший в греческие порты, вызывал у нее слезы. Поднявшись на его палубу, она становилась на колени и целовала ее, как, истосковавшись, целуют родную землю. «Я не могу и не хочу представить себя не русской и не православной. Я только этим и горжусь на земле». Сколько раз сестра говорила об этом с Константином!
Александр II назначил Ольгу шефом одного из флотских экипажей. Потом она стала шефом команды крейсера «Адмирал Макаров». Пожаловала для нижних чинов своей части 10 тысяч рублей. Покровительствовала русским и греческим судам. Королева эллинов построила в Пирее госпиталь, где бесплатно лечились моряки с российских военных кораблей Средиземного моря. Однажды Оля познакомила брата с молодым офицером. Это был М. Ю. Гаршин, племянник писателя Всеволода Гаршина, но, главное, он был героем Порт-Артура. «Гаршин для меня святыня», — сказала всем Ольга. Повезла его в госпиталь в Пирее, потом в Афины, где ему сделали сложную операцию после ранения в голову. Сама Королева в качестве сестры милосердия присутствовала на ней. «Милая, смешная, — думал Константин, — закончив в Греции школу сестер милосердия, которую она сама и основала, она считает себя крупным медиком и обещает меня вылечить. Но Гаршина она все-таки вылечила…»
Забинтованным, но здоровым Константин Константинович его видел сидящим в кресле в библиотеке Пирейского госпиталя, где Гаршин был на «доздоровлении». Эту библиотеку на русском языке сестра собрала сама. Константин поддразнивал ее, что без акцента она уже не может простого русского слова сказать.
— Скажи «вода», «хлеб», ну скажи — «Россия», — смеялся он.
Ей было не до смеха, она боялась забыть правильный отчий язык. И спешила на каждый русский корабль, чтобы посидеть в кают-компании, поговорить с матросами на родном языке. Интересно, что в ее семье, где говорили на греческом, немецком, английском, французском, русском языках, сын Андрей принципиально говорил только по-русски.
В Греции она собрала прах русских моряков, сражавшихся за освобождение этой древней и прекрасной страны, и создала кладбище недалеко от Афин.
Она была инициатором и председателем Комитета по строительству храма-памятника Спас-на-Водах в Петербурге. Здесь было увековечено 12 тысяч моряков, погибших в Цусимском бою и в других битвах и крушениях на море. Ей хотелось, чтобы храм был похож на Покров на Нерли: нежная, но несгибаемая красота в водном зеркале. Доброте Ольги не однажды приходилось сталкиваться с рутиной жизни. Она предложила назначить в храм священником иеромонаха Алексея. Раньше он служил на крейсере «Рюрик», попал во время Русско-японской войны в плен и вывез из плена знамя, за что был награжден Государем наперсным крестом на Георгиевской ленте.
Но ведомство военного духовенства сначала не устроило то, что иеромонах имеет лицо калмыка, без усов и косоглаз.
— У нас в России лицо калмыка или татарина — уже свойство нации. Вы ведь не различаете разрез глаз, когда посылаете человека на фронт?… — настаивала Ольга.
Тогда ведомство не устроило, что иеромонах до принятия монашества был лишь сельским учителем.
— Значит, знает жизнь народа — легче будет ему служить. Господь тоже был с народом.
Королева настояла на своем. Потому и слыла справедливой для одних, странной для других.
Она любила фотографировать корабли. Ее коллекция снимков стала достоянием музеев. Где бы она ни была, всегда получала две флотские газеты: «Кронштадтский вестник» и «Котлин».
— Адмирал, для вас газеты! — кричали ей дома братья Константин и Дмитрий.
За шуткой сквозили некое смущение и чувство вины. Отец хотел видеть адмиралами сыновей, а называют так дочь, потому что именно она была наследницей любви отца к морю. Причем деятельной любви. Однако когда он, ее любимый брат Константин, не смог полюбить море и «служить» ему, вопреки воле отца, она всё поняла, поддержала, позвала к себе в Грецию и избавила от душевной смуты. Сказала: «Ты будешь поэтом».