— Чего с тобой? — Скопа нахмурила брови.
— Черт знает. То ли взрывом об дерево приложило, то ли просто ударной волной. Ходить иногда не могу.
— Беда, — констатировал Пикассо, — надо помочь.
— Надо, — согласилась с ним сестра, — у тебя сколько с собой шприцов?
— Штуки три.
— У меня тоже.
— Погодите-ка, — забеспокоился Морхольд, — чего за самаритянство?
Две пары глаз уставились на него с явным удивлением.
— Чудак человек, — сплюнул Пикассо, — я поражен.
— Говорю же, хам, мужлан и просто неблагодарная личность, — Скопа сплюнула круче, прямо через зубы. — Что, не надо помогать?
— Извини, — Морхольд вздохнул. Ему и впрямь стало стыдно. — Как-то отвык.
— Это да. — Пикассо покопался в кармане разгрузочного жилета и достал металлическую зубочистку, засунул в рот, погонял языком. — Капец курить хочется. Сколько лет как бросил, а все тянет. Дыми в сторону, слышь?
Морхольд согласно кивнул.
— Отвык он от помощи, — Пикассо стиснул металл зубами, — а раньше, надо полагать, все вокруг так друг другу и помогали?
— Тоже верно.
— Ладно. Смотри, — из подсумка он достал небольшую пластиковую емкость с иглой под колпачком, — штука полезная. Народная фармакология — это вещь, брат, всегда поможет. Разве что тару такую найти удалось не сразу. Но не боись, мы их хитро кипятим, ничего не подхватишь. Давай, прям в плечо. Подействует быстро.
Морхольд подержал инъектор на ладони, прикинул и решил отложить. Мало ли, чего впереди ждет. Да и…
— Не доверяет, сестренка. Ну, что за люди пошли, совершенно не верят в человечность чужих поступков и благородство. Дурень, зачем мы тебя спасали бы тогда?
Крыть оказалось нечем.
— Мне идти очень далеко. А сейчас потерплю.
— Ну, как знаешь.
Морхольд кивнул и продолжил есть. Брат с сестрой присоединились, а Большой так и не показывался. Когда за спиной Морхольда хрустнула ветка, он чуть не подпрыгнул. А вот Пикассо только усмехнулся и приветливо помахал рукой.
Женщина подошла и села рядом. Сбросила рюкзак и протянула руки к костру.
Молодая, темноволосая, с тонким длинноватым носом и серьезными глазами. Без каких-либо признаков противогаза, счетчика или химзащиты. Морхольд вздохнул, вновь ощутив волну непонимания и удивления. На этой оказались джинсы. Вот такие дела.
— Привет, Мэри Энн. — Пикассо подмигнул и, подхватив ножом под дно, поставил перед ней очередную разогретую банку. — Угощайся. По грибы ходила?
— В основном по ягоды, — женщина улыбнулась краешком губ, — самое время сейчас кое-что собирать. Скоро совсем похолодает.
Морхольд посмотрел в небо. Серое и низкое, оно пока притормозило моросить. Но ждать с него снега, например?
— Ну, не прямо сейчас, — Мэри Энн принялась есть, — потом. Свитер подошел?
Он кивнул. И поблагодарил.
— Хорошо.
Какое-то время все жевали, не отвлекаясь на разговоры. Но не особо долго.
Морхольд довольно откинулся назад, предвкушая продолжение пути. Спина осоловело ныла, но пока не стреляла. Это радовало. Опыт подсказывал — впереди немало сложностей.
Ветер снова затянул резкий и тоскливый блюз, насвистывая в прорехи домиков и слепых окон. Острые порывы лезли за пазуху, настойчиво добираясь до теплого тела. И впрямь холодало.
Трава, дряблая, желтая и размазанная в грязи, даже не трепетала. Поникла, готовясь заснуть до весны. Деревья водили ветвями, настороженно посвистывая самыми тонкими сучьями как розгами. Оставшиеся листья лениво кружились, падая вниз.
Осень, мать ее. Пора очарования и бла-бла-бла. Остатки сентябрьской паутины давно унесло ветром. Вместе с теплом и уютом. Лужица чуть поодаль остро и льдисто блестела черным застывшим зеркалом. Рябина, переливающаяся хрустальной алой россыпью ягод, шуршала и колыхалась. От ее волнения по спине бежали вполне себе зимние мурашки.
Пикассо снова засунул зубочистку в рот и повернулся к Морхольду:
— Ты сейчас куда?
— До Колымы.
— Осторожнее, смотри. Там «серые» вовсю охотятся.
— Уж в курсе, — буркнул Морхольд, — пару дней назад гнали меня.
Пикассо кивнул. Мэри Энн посмотрела на Морхольда:
— Дай-ка мне свою руку.
— Погадаешь?
Зеленоватые глаза выстрелили злостью. Морхольд замолчал.
— Посмотрю судьбу.
Судьбу так судьбу.
Тонкие пальцы сильно взялись за запястья. Пробежали щекотливыми муравьями по открытой ладони, замерли. Скопа, откинувшись на большой рюкзак, дремала. Пикассо смотрел в небо и меланхолично грыз зубочистку. Большого было ни слышно, ни видно.