– Олимпийцы, конечно, заходили. Афина уговаривала. Деметра приходила – не знаю, чего, ушла в слезах. Обычно всех гонит. С Гефестом иногда пьянствует. Дионис, конечно, тоже здесь. Ты услышишь храп из мегарона – это там сатиры, атлеты какие-то, божки… кто их там разберет, может, и смертные. Велит их каждый раз поить и увеселять – то разных, то одних и тех же. Я звала Посейдона.
Остановилась. Когда стихло эхо шагов – стал слышен заливистый храп из мегарона, сотня голосов, не меньше.
Вгляделась в мое лицо – и по глазам нельзя было прочесть, о чем думает.
– Посейдон прислал сказать, что у Владык хватает дел. Когда у него появится время – может, и заедет. Но до него явился ты. Может, хоть ты…
Подумала, махнула рукой, пошла дальше. А, что с Владык взять. В делах с ног до головы, какое им дело до старых учителей. Конечно, и Запирающий Двери явился не как-нибудь – по делу.
– Он не спит, – сказала она, когда мы остановились перед одним из покоев Гелиоса. – Сидит, пьет. Не разбудишь. Иди.
И дернулась рука в старом, памятном жесте – поправить плащ мальчишке-колесничему, сыну Крона, ученику мужа. Вечно перекосит, волосы растреплет…
Еле заметно дернулась – но глаза Владыки зорки.
Хламисы и хитоны она нам штопала собственноручно – мне и Посейдону, когда мы в очередной раз рвали их, падая с колесниц. Старалась плеснуть побольше нектара, мужа укоряла: «Не гоняй мальчишек!» В тот последний раз, когда я забирал свою четверку, подошла, пригладила волосы, сказала: «Заезжай». Я дернул плечом, буркнул, что куда ж, мол, я денусь, стегнул свою – теперь уже свою – квадригу…
Заехал, припозднился малость.
Раньше все равно бы не смог. Меня не приняли бы здесь радостно – я помню, нельзя с тьмой…
В покое было темно.
Нет, не так. Было светло. Золотой, лишенный светильников свет, лился из изукрашенных созвездиями стен. По потолку неслись табуны лошадей, косили рубиновыми глазами. Солнечные зайцы играли в догонялки на золотых столиках, на кубках, на лужах нектара и вина – ждали солнечных лис.
Наверное, это я к своим подземельям привык. Притащил с собой тьму, вот она в глаза и бросается, и кажется – едкий мрак ползет из угла, пятнает золото, грязнит светлые мраморные плиты.
Из угла, где…
– Я радоваться должен? Падать ниц? Звать слуг, собирать аэдов? Великий… брат Зевса. Пожаловал.
Не могу увидеть его лица. Ждал ненавистного света в глаза, а тут – родная тьма кинулась. Голос из угла. Спутанная борода. Кубок с пол-амфоры обвис в сильных мозолистых пальцах – багряная жидкость лениво и мерно падает на пол.
– Я не с царским визитом. По делу.
– Знаю твои дела. Аэдов о них петь тошнит. Проваливай в свое подземелье… брат Посейдона. Судить и карать.
Детали – как тьма. Лезут в глаза ватагой ребятишек через забор. Сползшая хлена. Из-под нее торчит сандалия. Поблекшие губы кривятся – Гиперионид пригубил смертной горечи.
А лицо размывается, ускользает во мрак, пропадает из-за слишком ровного голоса.
Ровного и холодного, как воды Стикса. Если бы солнце было таким – вся земля навеки стала бы мерзлым севером.
– Ты получил моего сына… сын Крона. Для вечных мучений. Тебе еще недостаточно? Получил мою жену. Утопил ее в тумане своих дохлых асфоделей. Твой братец швырнул свою молнию, твой посланец не стал медлить с мечом. И после этого ты еще…
Нельзя, – шепнула, кажется, Ананка. Если ты взбесишься быстрее него – этот разговор закончится совсем не так, как ты планировал, маленький Кронид. Нужно другое.
– После этого стою здесь. Ты забываешь, что у меня нет детей, Гелиос. Мне чужды твои чувства. Меня не подстерегает то же, что тебя.
Хлена свалилась окончательно, пальцы скогтили кубок. Солнце окуталось тучами гнева, будто надавили на нарыв – вот-вот прорвется…
Остается одно – ударить.
Тем, что возьмешь в случае надобности.
Стрела. Одинокая, черная. Я никогда не был лучником, но незримая тетива с натугой отходит назад, острый наконечник матово поблескивает, наводясь в сердце сыну Гипериона.
Пальцы разжимаются, запуская в полет ядовитое варево моего мира.
– Скажи, каково ощущать себя сыноубийцей?
А теперь удержаться. Не призывать родные тени, не хватать двузубец.
Не закрывать глаза от солнца, взошедшего… вскочившего на ноги в нескольких шагах от меня.