Разоренные селения? Трех богов над пропастью? Одинокого юношу, бредущего в Тартар? Мне-то что – я загостился в солнечной обители. Мне сейчас – в другую, подземную, а Гелиоса можно оставить, пусть себе отплевывается от нежданной оскомины.
И шепчет при этом полузабытое: «Горек источник страха…»
Сказание 8. О ненарушаемых клятвах и невозможных смертях
Отмыл я в Стиксе руки добела,
И часто я об этом вспоминаю.
Л. Мартынов
– Тащи!
– Тяни!
– Помогайте, пяткорылые!
– Зевсовым перуном вас во все места!
Воины рвали медные глотки. Это было только справедливо, потому что сами воины были порождениями меди – воинственные произведения Зевса.
Кто-то волок ко рву мешки с песком. Залитые потом, обожженные солнцем спины мелькали на дне постепенно растущего рва, среди мягкой красноватой глины.
Затесавшийся в стан людей сатир, сопя, таскал из недалекой рощи колья – укреплять на дне рва.
Рабы из захваченных лапифов, хватаясь за перетруженные поясницы, сооружали насыпь.
Все делалось торопливо, в послебитвенной горячке. Отдыха после боя не было. Войска лапифов, служащих Крону, откатились, но недалеко, и быстро дождались подкрепления.
–Тысяча! – надсаживался сотник, не слыша, как визгливо звучит его голос. – Тысяча с востока! Двадцать колесниц!! Навались, навались, ехиднины дети!
Тысяча в подкреплении – это значит, у противника троекратное преимущество. Это значит, придется умирать, потому что подкрепления от других войск нет. И Кронидов, за которых как раз умирать и придется, не дождешься, потому что – где Олимп, а где Крит. Да и Крониды в последние годы не ввязываются, у них же с Кроном перемирие заключено…
Нужно было поступить как мужчина: плюнуть на землю, подняться, обогнуть раненых, заорать во все горло, глуша страх: «Давайте мешки, чтоб вас дракон сожрал!» Наподдать под зад пленнику-лапифу, вымещая злобу.
Но Кефей не мог. Он сидел, обнимая копье, как возлюбленную, за своим шатром, и вцеплялся зубами в собственное запястье. На запястье был наруч: хороший, медный, и во рту поэтому был вкус меди.
Иногда приходилось сжимать зубы, чтобы заглушить вой.
«Брошусь на меч, – подумал он тупо, раскачиваясь взад-вперед. – И все, потом уже только Танат. Говорят, под землей – асфодели, забвение…»
Пусть бы даже – асфодели и забвение, только не опять: искаженные лица, жала копий, товарищ, с бессмысленным видом хватающийся за стрелу, торчащую из горла, циничные шуточки опытных вояк: «Не ешь перед боем! Копье в пузо поймаешь – дважды обидно» – вопли раненых, отползающих от гущи схватки…
Люди медного века рождены для войны. Потому почти не знали страха, и в бой шли как на свидание с любимой – и все это Кефей знал, но сейчас, перед своим вторым и последним боем, он сидел на корточках за шатром, грыз медный наруч, вспоминал вкусный, молочно-медовый запах волос матери. И малодушно проклинал Кронидов и их войну.
– Страшно?
Загорелый воин в пропыленном плаще взялся не пойми откуда. «Не из наших, – безразлично подумал Кефей, отнимая руку от лица. – Из наемников, наверное». Он перестал скрести зубами медь и бросил на воина снизу вверх ненавидящий взгляд.
Дрожь почему-то унялась, и появилась злость.
– А тебе – нет? Тебе – нет?! Там – тысяча! Тысяча!! И двадцать колесниц! Они… они…
– Колесниц тридцать две, – поправил наемник. – Хорошие колесницы. Лошади только дрянь. Не обучены. Боятся.
Он подбросил и поймал черный шлем, который до этого зажимал под мышкой. Видно было, что бросать и ловить шлем воину приходилось сотни раз.
Кефей уже не раскачивался. Он тупо смотрел на шлем, и ему казалось, что по бронзе несутся колесницы с взбесившимися от ужаса лошадьми.
Из груди рвалась на свободу дикая помесь смешка и стона.
– И что?! Они боятся… и я боюсь! – от хриплого, вызывающего крика дрогнул полог шатра. – Да, боюсь! Только боги ничего не боятся – они ж убивают и смеются, они ж бессмертные! А я боюсь! Я не хочу! А они все врут, что им не страшно!