Беда лишь в том, что Яр, не привыкший к такому вниманию, воспринимал всё слишком серьёзно. Для него и простой поцелуй приравнивался едва ли не к брачному обету. Привыкший к одиночеству, намеренно всю жизнь сторонившийся людей, царевич просто не умел с ними общаться, не знал, чего от них ждать, не умел верно считывать сигналы и правильно реагировать.
— Я никогда не играла с тобой, – Марья покачала головой. Она выглядела совершенно сбитой с толку и такой уязвимой, словно ей и в голову не приходило трактовать всё именно так. – И не считала тебя «мальчиком для утех». Почему ты так думаешь?
— Потому что мы относимся к этому по-разному! – Яр из воспоминаний отвернулся, прячась от голубых обиженных глаз царицы, также, как в детстве, обернувшись котёнком, затравлено прятался от своих мучителей за колонной. – Ты пугаешь меня, – почти беззвучно признался он. И это было правдой. Но не потому, что девушка перешла незримую черту или была слишком напориста. Нет, дело было в одном лишь царевиче. В его трусости. В непреодолимом страхе сблизиться с кем-то, а потом не найти в себе сил жить без него.
Всё происходящее в то утро в доме Старухи было всего лишь актом величайшей трусости. Яр никогда всерьёз не боялся отца, хоть и знал, что тот запросто убьёт его, лишь дай ему повод. Не боялся Кадеса, способного свести с ума целое войско. Не боялся физической боли и одиночества. Он боялся вручить кому-нибудь своё сердце и остаться пустой оболочкой, с кровоточащей раной в груди. Потому что никогда не верил, что его сердце кому-нибудь нужно.
Яр прикрыл глаза и вспомнил своего внутреннего ребёнка.
«Я хочу, чтобы меня любили! И сам кого-нибудь хочу любить! Я хочу друзей и семью, как у всех!» – вот, чего требовало неугомонное дитя. Выходит, в глубине души этого хотел и сам царевич. Просто из-за страха, из-за уверенности в том, что этого никогда не будет, не позволял себе даже думать о чём-то подобном.
В последний раз он мечтал о друзьях, перебирая в руках бледно-голубую ленточку, когда был ребёнком. А потом повзрослел и, выходит, действительно стал дураком.
Может, Марья и не была влюблена в него, может, у них и правда никогда не вышло бы построить что-то серьёзное, ведь о каком равенстве могла идти речь, если царица видела все самые унизительные и жалкие моменты его жизни? Даже обретя свою истинную силу дракона, Яр навсегда останется для неё трусливым котёнком, который играл с её лентой вместо того, чтобы принять человеческий облик и познакомиться. Но, несмотря на всё это, Марья и впрямь хорошо к нему относилась, они стали близки. И царевич мог бы предложить ей дружбу вместо того, чтобы бесконечно отталкивать и обижать своими упрёками.
В Горном царстве над Яром насмехались куда больше, чем в Морском, ведь в Горах юноша не пользовался покровительством царицы. Отец сам насмехался над ним публично, лишь подливая масла в огонь и развязывая руки своим подданным. Но Горан, могучий трёхглавый дракон, любимый первенец Аспида, всегда относился к Яру, как к родному младшему брату. Не только защищал от чужих нападок, но и проявлял внимание, пытался наладить контакт, сблизиться… А царевич в ответ лишь брыкался, как и в случае с Марьей, держал дистанцию. Боялся довериться.
Как ни крути, а все беды Яра были из-за него самого. Ему с детства твердили, что он ни на что не годен, и он в это поверил. Сам заблокировал свою магию, сам решил быть котёнком, а не драконом. Потом сам всю жизнь отталкивал от себя тех, кто мог бы стать ему другом. Воспринимал мир как что-то враждебное, ждал плохого и в упор не замечал хорошего. Сам всё испортил, потому что на деле относился к себе не лучше, чем Великий Аспид, упрекавший мать в том, что она не выбросила младенца в море, едва поняла, что его резерв испорчен.
Царевич открыл глаза и понял, что образы снова переменились. Теперь он видел себя совсем крохотным пухлым и розовощёким младенцем в руках матери. Акаста в открытой светлой сорочке прижимала ребёнка к груди и нежно баюкала. Волосы царевны были небрежно заплетены в слабые русые косы, ещё совсем молодое округлое лицо выглядело немного растерянным, а пухлые розовые губы что-то тихо шептали сыну.
Рядом в человеческом обличье застыл Аспид. Черты дракона даже сейчас оставались хищными: будто выточенное из твёрдой горной породы узкое лицо с высокими скулами, прямой ровный нос, плотно сжатые губы и тяжёлый взгляд исподлобья. Сухое поджарое тело с виду не такое крепкое, как у Яра, но жилистое и сильное. Блестящие чёрные волосы падали на высокий загорелый лоб и путались в ветвистых изогнутых рогах, которые Аспид сохранял в любом своём обличье. От одного взгляда на него мороз пробегал по коже. Кажется, этот мужчина способен был бы навивать ужас, даже прими он облик слабого с виду котёнка.