Он быстро вернулся к Кире, которая безмятежно спала, разметав по подушкам свои чудесные шелковистые волосы. Он быстро оделся, осторожно завернул её в одеяло, крепко прижал к широкой груди и понёс к кабинету Луания. Войдя в кабину, мгновенно нажал на нужную кнопку. Перемещение прошло успешно: всё время любимая была расслабленна, голова её безвольно лежала на плече Янгина. Он прижимался к её макушке, с наслаждением вдыхая её запах, который пах уютом, домом. Оказавшись на Сарте, Каверий перешёл в другую кабину и оказался дома. Он бережно положил Киру в спальне, вышел, закрыл плотно двери и чуть не оглушил стоявшего на посту воина, требуя к себе немедленно целителя. Тот появился, не задерживаясь.
- Посмотри, что с ней?
- С кем, Янгин?
- С женой моей, с кем ещё?
Они зашли в спальню, приблизились к кровати. Целитель выбросил над Кирой свои старческие узловатые руки и стал сканировать. Потом кинул взгляд из-под бровей на Янгина:
- Я сейчас принесу настой, будем выводить из тела снадобье, которое стало для неё ядом, к счастью, не смертельным.
Целитель постарался вернуться быстро. Он начал вливать в рот Киры приятно пахнувшую жидкость. Она сначала пила неохотно, затем приоткрыла рот, и целитель спокойно влил остатки. Кира облизала губы и застонала, замотала головой, потом приподнялась и стала звать Янгина:
- Где ты, мой храбрый сарос? Приди ко мне.
- Что мне делать? – спросил Каверий целителя потерянным голосом.
- Лучше быть с ней.
- Я боюсь навредить ей после нескольких часов активного секса.
- Я сейчас, - и целитель опять исчез. Он вернулся с баночкой, из которой шёл густой аромат луговых трав. Он попросил Каверия, чтобы тот лёг к Кире и подержал её, а сам стал вливать в её рот очередное лекарство. Кира приняла и его. Она попыталась было выплюнуть непонравившееся снадобье, но Каверий обнял её, принялся нашёптывать ей что-то на ушко, от этого щёчки её вспыхнули, зарделись, на губах появилась улыбка.
Целитель даже немного завис, наблюдая за своим некогда грозным генералом, который превратился в нежного влюблённого, воркующего со своей возлюбленной.
Для Янгина Кира стала смыслом жизни, он гнал от себя все печальные мысли и был абсолютно уверен в своём целителе.
В объятиях Каверия Кира успокоилась, от снадобий размякла. Янгин так и пролежал всю ночь, ласково поглаживая любимую и в очередной раз восторгаясь бархатом её кожи. Он брал своей большой рукой её маленькие тонкие пальчики и, едва касаясь, целовал каждый. Раскрывал её ладонь и прижимался к ней губами, проводил ею по своим щекам, проходил языком в лёгкой ласке по её тонким запястьям. Он был рад, что сейчас Кира всецело его.
Сна у Каверия не было. Он время от времени заглядывал в лицо жены, прислушивался к её дыханию. В какой-то момент не выдержал, положил Киру на себя, обнял и сразу же уплыл в сон. Так они и проспали до вечера следующего дня.
Кира проснулась и, не открывая глаз, определила, что она лежит на Каверии: его аромат она отличила бы от всех. Ей не хотелось двигаться – настолько было уютно на большом мускулистом теле, но Янгин, сон которого всегда был чутким, уже проснулся и прошептал таким мягким, немного хриплым, домашним голосом:
- Моя великолепная сарита проснулась?
Кира повернулась на бок и уткнулась носом в его шею, прошептав:
- Как же я тебя люблю, мой Янгин, ты почувствовал, что мне плохо, пришёл ко мне, мой любимый, мой ненаглядный.
Её слова были для Каверия прекрасной музыкой и откровением: никогда она не говорила ему таких важных и нужных слов. Она, конечно, любила его, но чтобы вот так обнажать душу? Такого ещё между ними не было.
Она перевернулась на живот и посмотрела на Каверия: в её взгляде было любование им, восторг.
- Как же много всего разного было между нами, мой генерал (она провела пальчиком по его носу, обвела по контуру губы), мы с тобой так много пережили за короткий промежуток времени, ты стал моим мужем, и я с удивлением увидела, что ради меня ты готов на всё. А вчера ты меня ПОЧУВСТВОВАЛ на большом расстоянии! И пришёл, и помог. Это больше, чем любовь, Янгин. Между нами как будто появилась связующая нить.
Каверий с жадностью ловил каждое слово и запоминал, чтобы потом в минуты одиночества жить ими.