Ширли села напротив с чашкой кофе.
— Значит, вот так ты провел последние дни.
— Вот так я их и провел. На дежурстве и на Кенсикском водохранилище последние два дня. Не было никакой возможности заскочить сюда или послать весточку. Я и сейчас на дежурстве и должен в восемь отметиться, но я должен был увидеть тебя. Сегодня тридцатое. Что ты собираешься делать, Ширли?
Она молча покачала головой и уставилась в стол. Пока он говорил, на ее лице появилось безрадостное выражение. Он перегнулся через стол и взял ее за руку, но она будто не заметила этого. Однако руку не отняла.
— Мне тоже не хочется об этом говорить, — сказал он. — Эти последние недели были в общем… — Он решил сменить тему разговора. Он не мог выразить все, что чувствовал, особенно сейчас. — Тебе докучала сестра О’Брайена?
— Она приходила, но ее не пустили в здание. Я сказала, что не хочу ее видеть, и она закатила сцену. Тэб сказал мне, что весь обслуживающий персонал получил большущее удовольствие. Она написала записку, что будет здесь завтра, чтобы забрать все вещи, поскольку это последний день месяца. Полагаю, она может это сделать. Среда — это уже первое, так что срок истекает в полночь.
— Какие у тебя планы в отношении того, куда… что ты собираешься делать? — Слова прозвучали грубовато, но лучше сказать он не смог.
Ширли помолчала немного и покачала головой.
— Я вообще об этом не думала, — сказала она. — Когда ты здесь, это для меня праздник, и я все время откладываю заботы на следующий день.
— Это в самом деле был праздник! Надеюсь, мы не оставили этой змее ни пива, ни виски?
— Ни глоточка!
Они рассмеялись.
— Должно быть, мы пропили целое состояние, — сказал Энди. — Но я ни капельки об этом не жалею. А как насчет еды?
— Осталось немного крекеров… и еще куча всего, чтобы приготовить классный ужин. В морозильнике у меня лежит тилапия. Я надеялась, что мы съедим ее вместе: своего рода отвальная, вместо новоселья.
— Я — запросто, если ты не против такого позднего ужина. Уже полночь.
— Я «за». Это будет забавно.
Когда Ширли радовалась, все говорило об этом. Энди оставалось только улыбаться. Казалось, у нее в волосах появился новый блеск; она вся словно лучилась радостью и счастьем. Энди это чувствовал и радовался вместе с ней. Он знал, что если сейчас он не задаст своего вопроса, то уже не сделает этого никогда.
— Послушай, Ширли… — Он взял ее руки в свои и почувствовал ее тепло. — Может, ты пойдешь ко мне? Ты можешь жить у меня. Правда, комната не такая большая, но меня почти не бывает дома, так что я не буду путаться под ногами. Все будет твоим, если пожелаешь. — Она открыла рот, но он приложил палец к ее губам. — Подожди, не отвечай! Соблазнить мне тебя нечем. Все это временно — столько, сколько захочешь. Ничего похожего на Челси-парк — грязный дом без лифта, половина комнаты и…
— Помолчи, пожалуйста! — рассмеялась она. — Я уже несколько часов пытаюсь сказать «да», а ты, похоже, хочешь меня отговорить.
— Что?
— Больше всего на свете я хочу быть счастливой. А эти недели с тобой я была так счастлива, как никогда за всю свою жизнь. И ты не испугаешь меня своей квартирой. Ты бы видел, как живет мой отец, а я ведь тоже там жила до двадцати лет.
Энди удалось обойти вокруг стола, не свалив его, и он прижал ее к себе.
— Мне нужно быть в участке через пятнадцать минут, — с сожалением сказал он. — Жди меня здесь. Я работаю до шести, но вряд ли меня в это время отпустят. Мы устроим отвальную, а потом перевезем твои вещи. У тебя их много?
— Все поместится в три чемодана.
— Великолепно. Мы их просто перенесем или возьмем такси. Мне нужно идти. — Его голос изменился. — Поцелуй меня.
Она подняла к нему сияющее лицо…
Уйти от Ширли стоило Энди больших усилий. Перед уходом он прокрутил в голове все возможные варианты оправданий своего опоздания, хотя знал, что ни один из них не удовлетворит лейтенанта. Спустившись в вестибюль, он услышал какой-то шум с улицы. Швейцар, Тэб и еще четыре охранника толпились у входной двери, выглядывая на улицу. Когда Энди подошел, они расступились.
— Вы только посмотрите, — сказал Чарли, — что творится.
Противоположная сторона улицы была почти не видна, скрытая завесой падающей воды. Дождь лил как из ведра, а канавы превратились в стремительно несущиеся потоки. Взрослые толпились у дверей и в подъездах, но дети, радуясь и визжа, бегали по улице, садились на тротуар и болтали ногами в вонючем потоке.