— Вот, Лео, говорят, совсем мало купороса осталось. Куда ушли так быстро три тонны?
— Не забрал же я этот купорос к себе домой! Шашлыка из него не изжаришь и хлеба не испечешь. Ступайте посмотрите — сколько осталось, все там на месте.
Председатель не стал продолжать этот допрос. Он глянул искоса на бухгалтера, сразу же отвел от него глаза и сказал:
— Ладно, пока есть, выдавай. Ну, Тедо, зачитывай заявления.
— А купорос?
— Читать или излагать содержание? — спросил Тедо.
— Как тебе удобней. Впрочем, ты ведь их уже читал, так что можешь пересказывать. Скорее окончим собрание.
— А купорос?
— Купорос у нас на исходе, дядя Нико. Как бы не кончился в самое неподходящее время, — напомнила Русудан.
— О купоросе Лео позаботится.
— Сын Датии Коротыша Автандил просит выделить ему приусадебный участок. — Тедо водил веснушчатым пальцем по строкам. — Говорит, что отделился от отца и хочет ставить свой дом.
— В чьей он бригаде?
— В моей, — поднялся с места Маркоз.
— Как работает?
— Ничего, работает неплохо.
— Удовлетворим его просьбу?
— Надо удовлетворить. Парень стоящий.
— Давай сюда заявление. Дальше!
— Дальше тут акт.
— Какой акт?
— На птицеферме околело от воспаления легких двадцать восемь цыплят. Просят списать.
— Дальше?
— Опять акт.
— А это о чем?
— Опять с птицефермы. Пятнадцать курочек сдохли от гнойного воспаления яичников.
Тихий смех пробежал мелкой рябью по рядам присутствующих.
— Что там у вас случилось, Нато? Что за мор вдруг напал на кур? Врачу не могла сказать?
Женщина средних лет отвернула большую голову к окну.
— Дохнут — что ж я могу поделать? От смерти рукой не загородишь. Вон, посмотрите, в конце акта — подписи и ветврача, и ревизионной комиссии. Давно уж дохнут.
Тедо передал председателю оба акта и взял со стола новый листок с заявлением.
— Ефрем заявляет, что в его участке нет законных двадцати пяти сотых гектара. Просит добавить ему недостающие четыре сотки.
Ефрем поднялся с места. Дядя Нико смерил его взглядом с головы до ног.
— Кто тебя сюда приглашал — с какой стати ты расселся тут, словно почетный гость? Может, ты член правления, или бригадир, или активист, или хотя бы усердный колхозник? Не мог на дворе подождать?
Ефрем опустил голову и стал мять в руках войлочную шапчонку.
— Я ничего… Ежели к слову сказать… Так я выйду… — Он поднял на председателя простодушный взгляд.
— Теперь уж поздно! Садись, куда ты? А впредь знай: заседание правления — это не общее собрание. Что там за участок ты просишь?
— Не хватает мне до нормы, Нико.
— Так ведь у тебя давно не хватает — или ты только сегодня догадался?
— Да нет, какое там! Уж сколько времени заявление летжит наготове — сына я попросил, он и написал. Мал у меня участок, Нико, надо бы прирезать…
— Не для того ли, чтобы было где поставить новую печь?
— Какую там печь… После той несчастной ярмарки мне на гончарный круг даже смотреть противно.
Председатель вдруг оживился:
— Кстати, как там твой суд?
Ефрем ответил не сразу.
— Уже был, — ответил он, немного поколебавшись.
— Ну и как дело вышло?
— Да никак. Свидетели подтвердили, что осел и ослица перебили мою посуду.
— Заплатили тебе за нее?
— Какое там! Приговорили обоих хозяев заплатить.
— Сколько?
— Шестьсот рублей.
— Когда ты их получишь?
— Почем я знаю. Хозяйка осла отказалась платить половину, сказала, что возьмет на себя только двести рублей.
— Это почему? — удивился дядя Нико.
— Поди спроси! Говорит, мой осел ломал посуду двумя ногами, а ослица — четырьмя.
Нико откинулся назад и разразился громовым хохотом — казалось, опрокинулся кузов груженного камнем самосвала.
Те, кому уже довелось слышать об этой истории, присоединились к нему.
— Уф, дай бог тебе радости на том свете, Ефрем, за то, что ты меня развеселил. Значит, мой, говорит, осел двумя ногами ломал? Вот потеха! Давай сюда заявление, Тедо! — Дядя Нико положил перед собой листок и размашисто черкнул поперек заявления несколько слов. — Двумя, говорит, ногами, а?.. Так вот, получай в свое распоряжение три ряда, что отрезаны от. виноградника Сабеды Цверикмазашвили. Ступай, владей и хозяйствуй.
Реваз, который сидел упершись локтями в колени, вдруг выпрямился и насторожился.