«Ты все ж таки хочешь настоять на своем?»
«Что же, говорю, мне делать? Записали участок за мной, не оставлять же его так, надо перекопать».
«Ты, говорит, и за своим-то виноградником не ухаживаешь как следует, а еще на чужой заришься?»
«А это, говорю, теперь не чужое, а мое».
«Так не отступишься?» — спрашивает.
«Как же я отступлюсь, говорю, когда мне правление приказало? Ты же сам там присутствовал».
Больше он ничего не сказал, повернулся и ушел. А ночью… — Ефрем поглядел по сторонам и понизил голос: — А ночью я своими глазами видел, как он обмерял виноградник бухгалтера.
— Что? Что ты говоришь? — насторожился Тедо. — Виноградник бухгалтера обмерял?
Ефрем приподнялся, посмотрел через изгородь на проселок и, убедившись, что там никого нет, снова сел.
— А потом я его потерял из виду. Только слышал, как затрещала изгородь. Сдается мне, он в твой ячмень перелез.
— Почему ты решил, что это был Реваз?
— Узнал его.
— Зачем же он обмерял?
— А черт его знает! — пожал плечами гончар. — Мало ли что могло ему на ум взбрести.
Тедо долго не говорил ни слова. Молча сидел он, время от времени приглаживая волосатой рукой жесткие, стоящие торчком вихры. Потом встал, велел напоследок Ефрему не забывать о сегодняшнем разговоре и, беспечно напевая себе под нос, направился к проселочной дороге.
А вечером дядя Нико дважды снимал и снова надевал очки, глядя на лежавшее перед ним заявление и не веря своим глазам — в самом ли деле под заявлением стоит подпись Нартиашвили? И тот ли это Тедо Нартиашвили или вдруг объявился в Чалиспири другой человек с такими же именем и фамилией…
— Это ты писал? — все не мог он победить сомнение.
— Разве не видишь — моя рука.
— Рука-то твоя, а вот кто это придумал?
— Чья рука, тот, стало быть, и придумал.
— Гм!.. С каких это пор ты стал так болеть душой за колхоз?
— С тех самых пор, как вступил в него.
— Так почему же ты до сих пор ни разу не вспоминал, что тот твой участок у засохшего тополя составляет излишек против законной нормы?
Бригадир, раздосадованный такой настойчивостью дяди Нико, нахмурился и, помолчав, ответил:
— Обмеров давным-давно не было… Вчера утром я сам смерил участки, и тот, на котором я посеял ячмень, оказался излишним.
— А может, не этот участок лишний, а тот виноградник, где у тебя кусты отборного «саперави»?
Бригадир сухо отрезал:
— Нет. Лишнее — ячменное поле.
Нико выдвинул ящик письменного стола и бросил в него листок с заявлением, не сводя проницательного, острого взгляда с бывшего председателя колхоза.
— Ладно. На ближайшем заседании правления рассмотрим твое заявление и отберем у тебя участок.
4
Купрача всадил нож в ляжку подвешенной на крюке туши молодого барана, сжал залитую кровью руку в кулак и протянул дяде Нико для рукопожатия запястье.
— Очень уж редко меня вспоминаешь, друг! Вот Наскида — тот при мне, как боровок на откорме.
Нико на это ничего не ответил — только показал глазами на столовую и спросил:
— Приехал?
— Приехал. В кабинете сидит — вон окошко прямо под тутой.
— Почему ко мне не заявился?
Купрача прорезал баранью тушу повыше грудинки, всунул в отверстие два пальца и ловко повел ими вслед за ножом сверху вниз, вспарывая тушу.
— Умный парень, людей остерегается, как бы чего не подумали.
— В каком он настроении?
Купрача подхватил вывалившиеся внутренности и, сделав надрез в глубине, осторожно оборвал ливер и потроха.
— Как собака у корыта с похлебкой! Ступай к нему — а я сейчас кончу с разделкой и тоже приду.
Председатель обогнул колодец и вошел в заднюю дверь столовой. А войдя, взял направо, отодвинул одной рукой засаленный, когда-то зеленый занавес и заглянул в кабинет.
Вахтанг сидел, подперев длинный подбородок кулаком, и, отвернув голову, смотрел через окно во двор. Когда раздвинулся занавес, он обернулся и взглянул на вошедшего.
Дядя Нико с минуту стоял на пороге и, прищурив глаза, смотрел на крестника внимательным, изучающим взглядом.
Вахтанг откинулся на спинку стула, вытянул руку поперек стола и в свою очередь молча рассматривал дядю Нико.
— Здравствуй.
— Здравствуй.
Нико шагнул вперед, задернул за собой занавес и подсел к столу. Стул под ним жалобно скрипнул и покосился. Он пересел на другой стул и уставился в одну точку, не говоря ни слова. Наконец, вздернув бровь, он еще раз взглянул на крестника, потом снял кепку, отыскал глазами гвоздь и повесил ее у двери.