С того дня след Годердзи затерялся и обнаружился вновь, лишь когда одиннадцатая армия перешла в студеный февральский день через Метехский мост и вступила в Тбилиси.
Шли годы. Во дворе у Годердзи, радуя взор хозяина, всегда щипал траву породистый жеребец.
Конь этот однажды попался на глаза начальнику Чрезвычайной комиссии уезда, и тот через посланного попросил Тедо уступить ему жеребца.
Тедо сразу стал мрачнее ночи и глухо пробормотал:
— Убью!..
Годердзи посоветовал ему убраться от греха подальше. И Тедо, оставив двух смуглых мальчишек на попечение жены, оседлал своего вороного, перекинул через плечо любовно вычищенное ружье и ушел в горы чабаном вместе с недавно обобществленным овечьим стадом.
Спускался он с гор редко и домой приходил поздно вечером. А на рассвете, затискав и зацеловав уже порядком подросших сынишек, возвращался в отару.
Так шло до тех пор, пока «чертов» начальник не сложил голову где-то в Магранском лесу в стычке с бандитами.
Но и Тедо ненадолго пережил его. Как-то хищный зверь напал на отару, испугал жеребца, и тот свалился с обрыва в ущелье Дилангисхеви.
Хозяин лошади пошел по следам зверя.
На другое утро чабаны нашли его на дне ущелья, в камышах на берегу речки, — он лежал мертвый, в обнимку с огромным медведем, в боку у которого торчал всаженный по самую рукоять кинжал…
И когда Шавлего вспоминался отец, неизменно приходили ему на ум слова народной песни:
В это утро Шавлего почему-то снова вспомнился отец, и захотелось ему побродить по горам, самому поохотиться на медведя. Сейчас медведей, наверно, много — и всех их так и тянет к алхаджам, к стоянкам отар. Впрочем летом, после недавней линьки, мех у них незавидный…
Шавлего оторвал взгляд от зубчатой линии Кавказского хребта, окутанного рассветным туманом, и перевернулся на другой бок.
На балконе умывалась Нино.
Во дворе мать кормила борова, помешивая в бадье болтушку из кукурузной муки и рубленых листьев и отгоняя сбежавшихся отовсюду кур. Проголодавшиеся куры не отступали — лезли прямо в бадейку и с кудахтаньем, хлопая крыльями, расхватывали корм. Время от времени солидный, степенный боров выходил из себя и поддевал рылом какую-нибудь нахальную птицу. Та с отчаянным клохтаньем отлетала в сторону, клочья пуха взмывали в воздух, а боров продолжал уписывать свой завтрак.
Шавлего приподнялся на подушке, поглядел вниз и удивился.
Под стулом, на пожухлой от зноя траве, стояли рядышком те самые, украденные у него на Алазани ботинки; сверху их прикрывали свисавшие со стула аккуратно сложенные брюки. У изголовья была воткнута в землю его удочка — леса тихо покачивалась под утренним ветерком, на крючке извивался толстый коричневый червяк.
Шавлего вскочил и внимательно осмотрел свои потерянные и вновь обретенные вещи. Потом натянул брюки.
— Все честно возвращено — даже червяка не забыли! — Он осторожно снял с крючка приманку и швырнул в огород.
Тут Шавлего вспомнилось вчерашнее приключение, и смысл происшедшего стал ему понятен. Он крикнул невестке, возившейся наверху, на балконе:
— Нино, когда Тамаз проснется, пошли его к дедушке Ило. Пусть скажет Шакрии, чтобы вечером заглянул ко мне.
2
В открытые окна вливалась утренняя прохлада. Уличный шум приглушенно отдавался в кабинете.
Секретарь райкома подошел к окну, посмотрел сверху на свою машину и удивленно покачал головой: дверца «Победы» была открыта, шофер сидел, поставив ноги на тротуар, боком к рулевому колесу, и читал книгу.
«Сколько он читает! Да и разве только он один? Я же не раз замечал, что нынче все шоферы стали любителями чтения. Глядишь — из нагруженного через край семитонного «МАЗа» вылезет перепачканный в масле и солярке ражий парень, вытащит из-за спинки своего продавленного сиденья затрепанную книжонку и уткнется в нее — головы не поднимет, пока грузчики не опорожнят кузова. Газету они всегда носят с собой в кармане и норовят стать в очередь перед киоском за новыми журналами. Народ встряхнулся, вышел из спячки, стал вон какой образованный — в наши дни чуть ли не у каждой семьи есть своя домашняя библиотека. Но, может, это только у меня в районе? Однако кто же станет заниматься делом, если все будут читать? Ну, собственно, такой опасности пока нет, не так уж они углублены в книги… Но почему же дело все-таки не делается? Почему до сих пор никак нигде не наладится организация труда? Вот завтра приедет из Тбилиси Алавердашвили, состоится совещание передовиков сельского хозяйства района, а следом — такое же в республиканском масштабе. Надо подобрать кандидатов. Кого из нас послать? Ну, прежде всего, разумеется, из Акуры. Впрочем, нельзя же всюду совать эту Акуру? Может быть, лучше Кисис-хеви? Нет, у кисисхевцев вечная тяжба с Шалаури из-за спорной межи. Никак не могут поделить поле за оврагом! Осенью кисисхевцы вспахали его и засеяли пшеницей, а весной шалаурцы пришли с плугом, загубили густые и уже высокие всходы и посеяли кукурузу. Совсем с ума сошли! А повредили-то ведь всему району! Надо было не ограничиться выговором, а снять обоих председателей, чтобы другим неповадно было. А дело все же не движется вперед. Животноводство отстает, полеводство по-прежнему на низком уровне… Но не беда-еще год-другой, и мой район будет утопать в пшенице, Всем колхозам прикажу сеять ветвистую.