Вдруг протяжная, задумчивая песня аробщика послышалась в ночной тишине.
Какой-то добрый молодец, видно, возил в эту ночь сено с горы Пиримзиса и поверял своим крепконогим буйволам или тихой, погожей ночи печаль одинокой души.
Баюкающе-нежно плыла грустная мелодия, лаская слух Русудан. Легким шепотом проносилась она над садом, переливчато стлалась по земле, взмывала жаворонком в поднебесье и расточалась там в лунном сиянии.
Так задушевна, так простодушно-трогательна была эта тихая жалоба, что проникала слушателю в самую душу, наполняя его сочувствием к судьбе певца.
А певец, тоскуя, возвещал всему миру, что отвергла его девица-красавица, близко к себе не подпускает, забыла о счастливых часах, проведенных с ним, и нашла себе другого, а он, как одинокий олень, бродит без подруги по этому свету, полному счастья и любви.
Долго жаловался певец ясному месяцу, горам, полям, деревьям и молчаливым буйволам на бессердечие своей присухи, а под конец запел звонче, задорней и объявил с угрозой, что есть у него конь — обгонит летящего сокола, есть бурка — не пропустит и капли росы, есть ружье — разнесет скалу с одного выстрела, а сам он, юноша-барс, побратается с темной ночкой, убьет жениха любимой, а ее укутает в бурку, посадит в седло перед собой и увезет далеко-далеко в горы, где облака сшибаются лбами, как туры, и сверкающие клинки молний обламываются об утесы.
Девушка слушала затаив дыхание, но вот песня понемногу стихла, смешалась с плеском и лепетом протекающей рядом Берхевы.
Опять вокруг воцарилось молчание.
Только кузнечики не умолкали, и без конца длился их назойливо однообразный концерт.
Только гукал филин где-то на краю сада.
Только обмелевшая от засухи Берхева, журча, бежала под гору, чтобы прильнуть к груди матери Алазани, с ласковым бормотаньем встречающей свое любимое дитя.
Напрасно дожидалась девушка продолжения песни. Убедившись, что певец решительно замолк и что заглохший напев не зазвучит сызнова, она погрузилась в воспоминания.
«Кто этот аробщик? Как чудесно он пел! Одиночество, неразделенная любовь — все было в этой песне… А разве сама она не ходит по земле одна, без друга жизни? Где только она не побывала, сколько чего видела! Училась в институте, потом работала — и за все это время не встретила никого, кто стал бы ей дорог. Поклонников у нее было много, но она ни на ком не остановила своего выбора. Здесь, в деревне, в этом уединенном доме на самой окраине села, одно время какие-то не в меру ретивые обожатели донимали ее, но спасибо Закро, он ее выручил, поклялся на людях: «Кто посмеет тронуть хоть волос на голове у нашего агронома, тот даже в Дагестане от меня не спрячется!»
И всякий, кто знал этого парня, понимал, что он исполнит свое обещание.
Отец Русудан, телавский агроном, как-то побывал в Москве, на Сельскохозяйственной выставке, и привез оттуда один-единственный колос ветвистой пшеницы. Он разделил свой двор в Телави на грядки и посеял вместе с другими опытными зерновыми культурами семена из этого колоска. Ухаживал он за посевами любовно и тщательно, лелеял их, как младенца: поливал водопроводной водой, предварительно распустив в ней перепревший навоз, полол, перекапывал…
В первый год густо поднявшуюся ниву побило градом — едва удалось спасти два-три стебля. На второй год в грядки забралась свинья — перерыла, перетоптала посевы, сожрала молодые растения с корнями. Разъяренный агроном схватил ружье и всадил пулю в сытое, разнеженно похрюкивающее животное. Единственный уцелевший — хотя и поврежденный — колос он выходил, как выхаживают больного, трясся над ним всю весну и все лето и в начале августа вылущил из этого последнего колоса тридцать два полновесных зерна.
В страхе за судьбу своих посевов, агроном перерезал всех кур и поросят, так что во дворе у него не осталось никакой живности. На следующий год из посеянных им тридцати двух зерен выросли триста сорок семь колосьев. Агроном удвоил и утроил свои заботы, как говорится, ветерку не давал дохнуть на нежные всходы. Стоило небу затянуться облаками, как он бросал все дела, где бы ни был и чем бы ни занимался, бежал домой и натягивал над делянкой, между столбами, установленными в четырех ее углах, широченный брезент, чтобы защитить ниву от возможного града. Русудан сидела целыми днями с книжкой около грядок, в тени виноградной беседки, и непрестанно махала длинным, гибким прутом, отгоняя воробьев.
Разразилась Отечественная война. Агроном сокрушался:
— Ах, в какое горячее время подобрались к нам собаки, собачьи дети! Боюсь, крепко побьет нас этим нежданным градом!