«Эх! — вздохнул председатель колхоза, поворачивая назад от окна. — Нынче все посходили с ума — и человек, и сам господь бог. Что там засуха — когда собственный выкормыш, сопляк натравил на него целую комиссию и осрамил своего благодетеля на весь белый свет! Правда, землемер постеснялся наложить руку на какой-либо из его участков, но что от этого меняется? Просто выбор предоставлен самому Нико. А разве он в силах расстаться хотя бы с одним клочком своей земли — лелеянной, любовно ухоженной?.. Ведь каждое плодовое дерево, каждый виноградный куст на ней отмечен печатью его заботы! Разве он сможет равнодушно смотреть, как деревенская мелюзга обламывает увешанные янтарными и алыми ягодами ветки черешен? Если уж участок превратится в проходной двор — кончено, ни ему, Нико, ни колхозу и вообще никому от него пользы не будет.
А тут еще этот Шавлего прямо-таки взбесился. У Сабеды, дескать, рушится дом, а ты и рукой не хочешь пошевелить! Сколько в деревне людей, нуждающихся в помощи, — разве всем поможешь? С тех пор как этого непутевого пария убрали из деревни, Сабеда ни разу не выходила на работу в колхоз. В страду, летней порой, каждая пара рук в деревне — на вес золота! А эта выжившая из ума старуха со двора ни на шаг — ни за какие коврижки, разве что по воду сходит… Ну вот, а ты сочувствуй ей, строй за счет колхоза дом отпетому вору и разбойнику. Не-ет, Шавлего! Этак и поп Ванка кадилом не махнет! Подай, мол, всем этим мальчишкам-бездельникам на блюде клуб, стадион, спортивную форму и еще бог знает что, тогда и они соизволят в твою сторону посмотреть. Право, этот молодой человек — ума палата! Да я для них старой каменной ограды пожалею, не то что нового клуба! Вот еще появился радетель и заботник деревни! Клуб в селе необходим, это правда, но как со всеми нуждами сразу управиться? Нужны на постройку средства? Нужны. А где их взять? Вот в нынешнем году, кажется, виноградники принесут хороший урожай… Тогда, бог даст, выйдем из тяжелой полосы. Эх, да разве я сам не хочу, чтобы село ни в чем не испытывало недостатка? Ведь это же к моей чести, мне же в заслугу зачтется! Да только не могу я разорваться на сто частей! Нет, право, шальной парень! А лошадей здорово знает — откуда только набрался? Где какая кобыла взбрыкнула от рождества Христова и до наших дней, все тут мне выложил. Хитер, собачий сын! Явился сюда, пощупал меня, попробовал, нет ли где слабины, а потом, смотришь, двух дней не прошло, как кинулся в бой. Понял, что добром своего не добьется, и решил взять силой. Только вот зачем он все это затеял? На что ему форма — сам-то ведь в мяч не играет. Куда он метит, на что нацелился? Хочет перед чалиспирцами отличиться? А для чего это ему, раз он собирается в город, продолжать ученье? Если не вернет форму добровольно — заставлю его вернуть, силой заставлю! Какое он имел право самовольно наложить руку на колхозное имущество? Впрочем, нет худа без добра: одно замечательное дело он мне сделал: великолепно расчистил и разровнял это брошенное, ни на что не годное поле Напетвари. Теперь у меня есть место под гараж. Если достану камень и песок, на днях начну строительство. Шальной, право, шальной! Что это он вдруг, спятил? Окончил университет, наукой собирается заниматься — и заделался главарем ватаги деревенских лоботрясов! До армии был такой смирный, разумный парень, а потом словно бес в него вселился — исчез, сбежал из деревни. И вот теперь — извольте радоваться: явился, торчит тут, напугал до смерти заведующего складом и унес колхозное имущество. Будь здесь его дед, я поговорил бы со старым разбойником, да он в горах, на сенокосе, и кто знает, когда еще вернется. А внучек верховодит этими бездельниками, дармоедами, да еще сманивает из колхоза в свою шайку работящих парней!
Тут Нико вспомнил, что вызвал к себе на сегодняшний вечер Эрману, и нажал кнопку звонка.
В дверях показался счетовод.
— Пришел Эрмана?
— Пришел.
— Что он делает?
— Пишет объявление.
— Пусть зайдет.
Эрмана вошел и остановился у стола.
— Садись.