Девушка прислушивалась к этому потоку сбивчивых, горячих слов, и глаза ее, блестевшие от слез, наполнялись радостью. Наконец она схватила за руку размечтавшегося бригадира и остановила его.
— Реваз, Реваз, ты опять забываешь о моем отце! Ты опять забываешь, что, кроме него, у меня никого больше нет и что я у него тоже единственная. Неужели не помнишь, что я тебе говорила в прошлый раз? Вот он продал машину, чтобы достроить дом. А зачем, для кого он строит? На что одинокому человеку такой большой дом? Как же я могу оставить отца? Ну право, Реваз, подумай сам — разве я могу его покинуть? Ведь он даже не захотел жениться во второй раз, когда еще был молодым, и все только из-за меня, чтобы не было мачехи у его любимой дочки. Ну а если он не женился в те годы — разве теперь будет у него охота жениться? Да и зачем нам мучиться, строить дом, когда вот он, уже готовый, к нашим услугам? Будем жить в нем все вместе — и мы с тобой, и отец — все, все будем вместе! Твоя мать и моя тетка станут смотреть за садом и виноградником, я буду хозяйничать в доме, а ты и папа займетесь колхозными делами. Если ты не хочешь, чтобы с нами жила тетя Тина, — что ж, у нее прекрасный дом в Пшавели, она тогда уедет к себе. Если бы только ты, Реваз, сумел как-нибудь поладить с моим отцом. Добейся, чтобы он опять тебя полюбил! Ах, Реваз, неужели ты не можешь сделать это ради меня, неужели я столького не стою?.. А ведь как он раньше любил тебя, помнишь? Всячески тебя выдвигал, бригадиром назначил, поручил тебе самые лучшие виноградники… Почему же вы теперь стали враждовать? Чего вы не поделили, что случилось с вами обоими, на мою беду?
— Ну, ну, Тамара! Не плакать! Не надо слез — что в них пользы? Мы вот разговариваем и прекрасно понимаем друг друга, а слезы оставим на тот случай, когда слов не хватит… Ну хорошо, хорошо, пусть будет по-твоему! Я послушаюсь твоего отца и перейду в полеводческую бригаду. Не стану больше ему перечить. Но только пусть он знает: тот виноградник в полтора гектара, за которым я сам, лично, ухаживаю, я никому не уступлю. Буду и дальше им заниматься наряду с полеводством. Пусть твой отец увидит, что может сделать человек, когда он с душой берется за работу. А дом у каждого должен быть свой. Я ничьих попреков слушать не хочу, да и дом у нас с тобой получится ничуть не хуже, чем у твоего отца. Правда, тебе трудно будет поначалу расстаться с прежним домом, но потом привыкнешь и полюбишь свое новое жилье.
— С тобой, Реваз, я готова жить хоть в дремучем лесу, хоть в пещере, но что мне с папой делать, как я его покину?
— Кто ж из нас выходит за кого замуж — я за тебя или ты за меня? — смеялся Реваз. — Нет, Тамара, это не дело! У вороны и то есть свое гнездо, а ведь мы с тобой — люди!
— Реваз, мой милый, мой дорогой, поверь мне, послушайся меня! Так будет лучше, гораздо лучше! И отца моего тоже слушайся. Он снова тебя полюбит, и все будет хорошо. А теперь я пойду домой, Реваз, а то еще кто-нибудь увидит нас вместе — и, если отцу скажут, что мы здесь с тобой встречались и разговаривали, я просто не знаю, что он сделает. — Девушка наполняла кувшин и смотрела снизу вверх на парня, поднявшегося снова на арбу. — Что мне делать, ну что мне делать, ума не приложу!..
Реваз удобно уселся на передке, подобрал вожжи и сказал девушке, уже повернувшей к дому:
— Ладно, буду слушаться твоего отца и постараюсь даже верить ему. А тебе вот какой даю наказ: как только солнышко высоко поднимется и прижмет жара, чтобы ты не смела выходить на солнцепек: сиди дома или под деревом, в тени. И постарайся хоть изредка показываться мне на глаза — иначе я буду приходить к вам в сад, даже если твой отец обнесет его каменной стеной, как замок Ираклия.
4
На шоссе показалась нагруженная сеном арба, и старики, собравшиеся у заглохшего родника, оживились.