Зурия, приставив ладонь козырьком к реденьким бровям, смотрел на буйволов, медленно тянувших арбу по дороге.
— Здорово поработали! Эх, молодость, молодость! Дорого бы я дал, чтобы поспать сейчас на свежем воздухе, в горах!
— Поручи Годердзи любое дело — или одолеет его, или ляжет костьми.
— А сон в горах сладкий, это правда, — согласился с Зурией крикун Габруа. — Я тоже в молодости не раз бывал на Пиримзисе. Стоит там граб посреди луга, старый граб. Мы около него ставили шалаш. Ух и спалось же под этим грабом, ребята! Бывало, навалишь побольше сена, ляжешь, и сверху тоже сеном прикроешься. В траве цветов разных — гибель, и дух от этого сена идет такой, что вдохнешь — и опьянеешь, словно от доброго старого вина. Не успеешь голову положить на изголовье, как уже спишь сладким сном.
— Если бы сено могло усыплять, зимой скотина в стойлах день и ночь глаз бы не размыкала, — хихикнул Ефрем.
— Ты, Ефрем, разве что в глине своей сладко уснешь, — глянул на гончара сидевший рядом Лурджана.
— От глины сон крепкий, что верно, то верно! Кто лег в нее, тот уж больше не просыпался, этого не бывало, — усердно набивая самосадом чубук, проговорил Хатилеция.
— Я не про такой сон говорю, — обиделся Габруа. — Спроси хоть Лурджану, как спится в горах.
— Было б сено — и в поле уснешь как нельзя лучше, зачем тебе горы? — сказал Саба.
— Нет, брат, горы — это горы, летом в горах ночевать — совсем другое дело! — возразил Лурджана. — Вечером мы рано не ложились, правда, Габро? Долго сидели у огня, рассказывали сказки да были… А потом — на боковую. Ночь хороша, а утро еще того лучше. Вылезем, бывало, утром из шалаша, спустимся на речку, ополоснем лицо студеной водицей и такую силу в руках почуем, что еще до завтрака семь-восемь рядов прокосим…
— Мудрено ли — небось Годердзи роздыху не давал. Как попрет впереди, все равно что кабан через заросли, попробуй отстань!
— При чем тут Годердзи? — удивился Габруа. — Нас самих охота разбирала, так и тянуло к работе.
— Отчего же ты в этом году не поехал в горы, Габруа? Видно, тебе летом и на своем балконе хорошо спится.
Габруа насупился:
— Чего мне на старости лет туда-сюда таскаться! Давно уж прошло мое время.
— А ну-ка, пусть Ефрем кликнет — сразу арбу запряжешь!
— Ты ко мне, Датия, перестань цепляться. Я у тебя прямо как бельмо на глазу. Вот будешь в моих годах, тогда со мной разговаривай.
— Десять лет от тебя это слышу, — посмеивался Датия Коротыш. — Так что выходит, с прошлого рождества я уже в твоих годах.
— Годердзи постарше тебя, и намного, — рассердился Зурия, — однако же дома не отсиживается. Чего ты дожидаешься? Ефрем-то твой, видишь, перестал посуду лепить. А у нас народу не хватает!
— Кто тебя спрашивает, когда и куда мне ехать и надо ли мне дома сидеть! — раскричался Габруа. — Что ты мне за указчик? Стоял я когда-нибудь у твоих дверей с протянутой рукой? Заладил — Ефремова посуда, Ефремова посуда… Нашелся второй Годердзи! Мне уже давно за шестой десяток перевалило, я минимум вырабатывать больше не обязан. Что вы ко мне пристали — захочу, выйду на работу, а нет, так не выйду!
— А почему же мы-то работаем-надрываемся? — Саба выковырял кончиком палки камешек из земли и отшвырнул его на дорогу.
— Вольно ж вам с ума сходить, — буркнул Габруа, глядя на подъехавшую арбу.
Аробщик поздоровался с собравшимися и соскочил с арбы. Вытащив из-за отворота войлочной шапочки вдесятеро сложенный кусок газетной бумаги, он оторвал клочок на цигарку.
— Дай табачку завернуть, дядя Ило, а то мочи нет, как хочется затянуться. Папиросы у меня вышли, не курил с самого полдника.
— Много накосили? Кончаете уже, Ника? — спросил Гига.
— Где там — кончаем! Трава — по пояс, густая, не продерешься. Думаю, до конца августа не управимся, даже если очень крепко поработаем.
— До конца августа? — удивился Лурджана и задумался. — Да, знатная, выходит, уродилась нынче трава!
— Такая, что нахвалиться не можем.
— Косцов мало поехало, до самой осени провозятся, — шамкал Зурия.
— Когда назад собираешься, Ника?
— Сегодня выгоню буйволов на ночь в поле, пусть попасутся всласть. А под утро запрягу и на рассвете буду уже далеко за Верхней крепостью.
— Поеду. Была не была — поеду в этом году еще разок. Как будешь отправляться, кликни меня, Ника. Без меня не уезжай.
— Дело нетрудное. — Ника, часто и глубоко затягиваясь, сосал самокрутку.
Раздувая восковые ноздри, Зурия впивал дряблыми старческими легкими пряный дух сухих горных цветов, шедший от арбы.