Председатель снял очки и положил их перед собой на стол.
— Если бы мы считали, Тебро, что ты плохо работаешь, то и не премировали бы тебя каждый год добавочными трудоднями. Я о тебе ничего не говорю. Пусть бы у остальных болела душа за колхозное дело так, как у тебя, или хоть вполовину! Но когда вырубают кустарник, бывает, что вместе с колючками и хорошее дерево под топор попадет.
— Вон в Подлесках кустарники вырубали — однако же грушу гулаби, привитую Фомой на дичке, не тронули! Лоботрясы, ветер в голове, а обошли стороной!
— Ладно, сказал же я — о тебе речи нет, ну и успокойся. Не на колени же стать перед тобой!
— Очень мне это нужно! Становись на колени, перед кем до сих пор становился, — не унималась жена Иосифа Вардуашвили.
— Замолчи, а то я сейчас же велю тебя вывести! Ты на заседании правления, а не на базаре. Не для того я вас собрал, чтобы вы тут галдеж устраивали!
— А я и сама уйду — на черта мне твое собрание! Я бы и в поле не вышла работать, да муж велел подсобить, сказал, что в виноградниках пока дела мало. А то бы, ей-богу, не совалась!
Самолюбивая женщина решительно поднялась и вышла, хлопнув дверью.
Иосиф чуть заметно улыбался и то и дело поглядывал исподлобья на дядю Нико.
Председателя раздражали эти взгляды, но он сдержался и ничего ему не сказал.
— Я знаю, все свои надежды вы сейчас возлагаете на ветвистую пшеницу. Но мы ни на будущий год, ни даже на следующий за ним не сможем еще засеять все наши поля этой пшеницей, потому что выведенные нами семена принадлежат не нам одним.
— Кому же еще, кроме нас?
— На нашей земле выросла, — значит, наша!
— Зачем ее в Телави отдали? Где у нас лишняя?
— На семи гектарах сеяли — неужто не хватило на семена?
Дядя Нико подождал, пока шум утих и продолжал так же спокойно, не повышая голоса:
— Ветвистую пшеницу вывела наша землячка, наша дочь, агроном нашего колхоза, но открытие ее принадлежит всей Грузии. А в Грузии не одна только наша деревня. Дня не проходит, чтобы в Телави не позвонили по крайней мере из десяти мест: тот просит сто кило на семена, другой — двести, а иные даже думают, что мы торгуем ветвистой пшеницей, и заказывают тонну или полторы. Вчера я сам присутствовал при разговоре: секретарь Гагрского райкома лично явился в Телави и не отставал от нашего секретаря, пока ему не обещали сто пятьдесят кило. Сразу ею засеять все наши поля не удастся — надо ее распространить и в других местах. А наше дело пока — позаботиться о том, чтобы засеять наши земли другими, обычными семенами. Разве «долиспури» плохой сорт? Для наших условий он подходит гораздо больше, чем «краснодарка». Питательность у него высокая, припек большой. Вкус и запах — просто замечательные.
— И зерно выносливое, головня его не берет.
— Все правильно — только надо уметь ее вырастить.
— Вот для того мы сегодня и собрали вас всех — членов партии, членов правления, бригадиров, звеньевых, актив и вообще всех, кто пожелал прийти и кто уместился в этой комнате, — отказу никому не было. Обсудили мы на партийном собрании и постановили, а теперь и вам сообщаю: чтобы поднять урожайность, чтобы поля наши были всегда обработаны самым лучшим и тщательным образом, словом, чтобы над полеводством был настоящий хозяйский надзор и о хлебных полях проявлялась неусыпная забота, решили мы назначить бригадира четвертой виноградарской бригады Реваза Ефимовича Енукашвили начальником второй полеводческой бригады и одновременно — общим руководителем всех полеводческих бригад. Реваза вы знаете, каждому известно, что он за человек. Это неутомимый работник, необычайно усердный, преданный интересам колхоза и известный во всем районе как передовой бригадир, один из самых лучших. Его виноградники прекрасно ухожены и считаются образцовыми не только в нашем колхозе, — но и во всем районе. Он каждый год получает премии и является примером для других. Райком мы информировали, и вопрос согласован. Ну вот — таково постановление нашего партийного собрания. Что вы скажете: достоин ли Реваз такого доверия? Справится ли он, если мы поручим ему все наше полеводство?
Для большинства присутствующих сообщение дяди Нико не было новостью. Однако никто не сказал ни слова.
— Что вы молчите, люди добрые? — заговорил Реваз. — Уж не думаете ли вы, что я на седьмом небе от радости? Если у кого-нибудь есть возражения, высказывайтесь. Я обижаться не буду. Может, вы предложите кого-нибудь другого? Тут и кроме меня найдутся хорошие работники — многие даже и получше, чем я.
— Кандидатура подходящая. Так ничего не получится, надо голосовать, Нико, — нехотя процедил бухгалтер.