В саду по-прежнему буря словно бичом хлестала деревья. За садом лиловела полоса подметенного ветром, точно налощенного шоссе. Колья со спущенной на них фасолью валились на огороде один за другим, стебли кукурузы стлались по земле. Все так же гнулись и сотрясались в бешеном воздушном потоке плодовые деревья.
Из глубины Алазанской долины неуклонно надвигалось царство непроглядной мглы. Все выше громоздились над горой Пиримзиса башни туч. Внезапно ветер стих. Деревья как бы стряхнулись и замерли. Наступила тишина, полная напряженного ожидания.
Небо почернело и нависло низко над землей. Где-то над самой крышей угрожающе загрохотало.
С Тахтигоры плыло облачное чудище. Над косматой его головой вились, сверкали, разлетались со злым треском на осколки ослепительно белые молнии.
Стосковавшаяся по дождю земля лениво потягивалась, словно разморенная от страсти женщина.
Оглушительно грянул гром, грохот, все усиливаясь, накатывал со всех сторон — небосвод гремел, как бы готовясь обрушиться на землю.
Предчувствуя недоброе, пасмурный, как само ненастное небо, Нико смотрел в окно на листья, которые, поникнув, вздрагивали под ударами крупных, тяжелых капель дождя. Но вот удары грома слились в один сплошной, протяжный гул, и острый слух стоявшего у окна уловил постепенно нарастающий леденящий душу треск. Звякнула на крыше черепица, словно в нее кинули камешком, через мгновение звук повторился, потом еще и еще раз — и постепенно превратился в частый, дробный стук.
Нико одним резким движением руки задернул занавеску на окне и вышел на балкон.
Тамара, в отцовском дождевике, наброшенном на плечи, стояла, прижимаясь к тетке, и печально смотрела, как прыгали и плясали крупные зерна града во дворе.
— Господи, господи, господи! — шептала Тина и бессознательно кутала племянницу в дождевик.
Вдруг треск стал громче и чаще, слился в сплошной гул. По крышам как бы проносились табуны бешеных лошадей, раскалывая копытами черепицы. Словом, Илья-пророк пустил свою колесницу во весь опор.
Угрюмо смотрел Нико, как ломались ветки под ударами крупного, с голубиное яйцо, града. Еще оставшиеся на деревьях плоды, измолоченные листья, оборванные с лоз беседки виноградные кисти и незрелые ягоды, сбитые с гроздьев, мелькали в воздухе. Раздавленные виноградные зерна перемешались с хрустальными осколками града, и в какие-нибудь несколько минут все замершее Чалиспири оказалось как бы покрытым холодной стеклянной глазурью.
— Господи, господи, господи! Господи, спаси и помилуй! — шептала Тина. И Нико увидел краешком глаза, как в соседнем дворе бросила с балкона через плечо треногу жена Сандруа Микелашвили.
Но вот гул стал затихать. Град понемногу прекратился. Стук и треск удалились в сторону Напареули и заглохли где-то за Шакриани.
На мгновение — только на мгновение! — жуткое молчание навалилось на деревню.
Нико отобрал у дочери дождевик, строго-настрого приказал ей войти в комнату, спустился с лестницы и пошел седлать лошадь.
Он ехал по улице, а вокруг, на балконах, в галереях, в дверях кухонных пристроек и марани, стояли убитые горем отцы семейств и провожали его угрюмыми взглядами. А рядом женщины, окруженные уцепившимися за их юбки ребятишками, еле сдерживали слезы.
Босоногие детишки бегали по хрустящему, шуршащему покрову града, доходившему им до щиколоток, и визжали от восторга.
На окраине деревни дядя Нико спешился. Умное животное словно чуяло, что случилась какая-то большая беда, и, низко повесив голову, покорно следовало за медленно шагавшим хозяином.
Кукуруза вся полегла, как бы скошенная бурей, с начисто оборванными листьями. Высокие стебли подсолнуха торчали голые, ободранные, а некоторые, с переломленным позвоночником, уткнулись широкими головами в траву, смешанную со льдом.
Нико остановился у края тянувшегося вдаль большого виноградника и долго смотрел на поваленные колья, на оборванную проволоку шпалер, на обрывки листьев и клочья виноградных кистей, устилавшие землю.
Между рядами тянулись белые полосы. Словно жемчуг или перламутр, рассыпанный чьей-то щедрой рукой, поблескивали лежащие навалом крупные зерна града. Бессильно жались к шпалерам иссеченные зеленые побеги, раскачивались там и сям висящие на тонкой полоске кожицы обломанные ветки.
Нико шел по широкой аробной дороге, с хрустом давя град разбухшими от холодной воды башмаками.