Марта еще некоторое время пыталась перелить в него жар, струившийся по ее жилам, но понемногу остыла и сама — обмякла, усмирила разбушевавшуюся кровь и с тихим, горьким вздохом откинулась на подушку.
Наступило молчание. Дом был объят тишиной. Лишь настольные часы с отрывистым, сухим щелканьем откалывали щепку за щепкой от древа вечности.
На подоконник вскочила кошка. Шерсть на ней взъерошилась, она встряхнулась и стала тщательно вылизывать свою лапу.
Нико шевельнул головой, глянул в сторону окна. Кошка перестала лизать лапу и застыла, выгнув шею и глядя на Нико. Председатель колхоза не сводил глаз с двух наставленных на него маленьких фосфорических прожекторов. Через несколько мгновений прожекторы погасли, кошка подалась вперед и с глухим стуком соскочила на пол.
В комнате вновь воцарилось молчание. В ушах шелестела тишина.
Кошка вскочила на стол. Оглушительно, как раскат грома, прозвучал в комнате грохот упавшей крышки кастрюли.
На несколько мгновений все снова затаилось. Потом со стола донеслись негромкий кошачий чих и самозабвенное чавканье.
— Нико! Слышишь, Нико! — низким, хриплым голосом позвала Марта.
— Что тебе? — помедлив, рассеянно отозвался председатель.
— Я хочу замуж выйти.
— Как это — замуж?
— А вот так. Возьму и выйду.
Кошка, жадно чавкая, поглощала припасенную хозяйкой на завтрашнее утро лакомую снедь.
— Давно у тебя такие мысли?
— Нет, недавно.
— За кого же ты собираешься?
— За Како.
— За кого?
— За охотника Како.
Долго предавалась кошка своей ночной трапезе…
Марта с опаской приподнялась и заглянула в лицо любовнику. Нико лежал не шевелясь, с угрюмым и злым лицом. Лежал и молчал, поджав и спрятав под пышными усами нижнюю губу, так что углы рта были оттянуты книзу, как у бульдога.
Временами ноздри у Нико раздувались и зло трепетали, как у жеребца при виде затесавшегося в табун другого коня соперника. Широкий лоб его то и дело собирался в складки и нависал так низко, что густая щетина бровей щекотала ему веки.
И Марта видела, как вспыхивали желтыми искрами в темноте суженные щелочки-глаза.
— С чего ты это надумала? — бесцветным, чужим голосом спросил председатель.
Марта уронила голову на подушку и, немного помолчав, ответила глухо:
— От одиночества… Очень уж бессмысленная у меня жизнь.
Громко заскрипела тахта.
Кошка спрыгнула со стола и бросилась к окну.
Нико вскочил с юношеской живостью и, заложив руки за спину, принялся ходить по комнате. Потом остановился перед окном и, подрагивая правым коленом и слегка кивая в такт головой, стал смотреть на бахчу, залитую лунным серебром.
Женщина напряженно прислушивалась к скрипу половиц под тяжелыми шагами. Она испытывала горькое сожаление. В глубине души она считала, что надо было еще подождать, не начинать этого разговора сегодня.
— Значит, не врал Георгий, когда говорил, что на днях этот твой Како со своей собакой выбирался из вашей калитки на рассвете? — прохрипел Нико.
— Да, это правда.
— Почему ты мне сразу не сказала?
— Не посмела. Может, и сегодня не надо было говорить, — со вздохом добавила Марта.
— Нет, надо было! Надо же мне было наконец узнать, какую ненасытную суку я любил!
Марта повернулась и села в постели.
— Не осуждай меня, Нико. Ты не можешь сказать, что я жадная или что я мало тебя любила. Надоели мне эти вечные прятки, эта тоскливая жизнь наедине со свихнувшимся свекром. Я хочу иметь свой дом, семью, двор и… и собственного мужа. Ты же сам знаешь, что тебе нельзя на мне жениться.
— Почему это нельзя?
— Нельзя. Дома у тебя сестра и дочь уже на выданье. А мне нужна семья, своя собственная семья… и, может быть, даже ребенок. Не так уж мне много лет, чтоб отказаться от всех надежд… Да и какая тебе печаль, если я выйду замуж, пристроюсь, не буду больше ходить бобылкой? Ты-то что теряешь? Како целыми днями пропадает в горах, да и ночью иной раз в деревню не спускается… С тобой мы будем каждый день видеться в колхозе…
Нико резко обернулся и проговорил гадливо:
— Давно уж я отвык от чужих объедков — с тех пор как перестал быть батраком! Я же тебя знаю насквозь, ненасытная, распутная баба! Да и кому тебя знать, как не мне? — Он заскрежетал зубами. — Потаскуха! Сука! Бесстыжая сука! Я покажу вам обоим — и тебе, и твоему хахалю!
Председатель торопливо сунул ноги в башмаки, схватил брошенную на столе шапку и бросился вон из комнаты.