— Вот это ружье! Для наших гор о лучшем мечтать нельзя.
— Охотника Како знаешь?
— Знаю.
— Только скажи ему: поди убей из этого ружья человека, и оно твое — побежит так, что и собаку свою неразлучную забудет прихватить.
— Как-нибудь выберу время, пойдем на медведя.
— Когда угодно.
Реваз унес трехстволку в дом, взялся за топор и изрубил на дрова валявшийся у очага старый кол.
— Дал бы воде вскипеть, сынок, а то цыплят толком не ощиплю, пух не сойдет.
— С людей шкуру вчистую снимают, матушка, а ты цыплят не сумеешь ощипать?
Шавлего окинул взглядом кучу камней и сел на большой валун.
— Сколько ты камня да песка заготовил! Когда же строиться будешь?
— Нынешней осенью. — Реваз подошел, сел с ним рядом. — До сих пор все боялся, что с колхозом да с бригадой строить будет недосуг. Но теперь я свободен как птица.
— Ты нам черепицу дал для Сабеды — теперь тебе самому не хватит.
— А может, и хватит.
— Если нет, дадим из заготовленных для клуба. Теперь все больше жестью кроют.
— Не нужно, ничего мне от них не нужно! Сами найдут куда лишнее девать. А я, в случае надобности, как-нибудь уж достану.
— Когда соберешься строить, сообщи нам, поможем.
— Заранее приношу глубокую благодарность.
— А это что там, под навесом? И зачем ты эту канаву прорыл
— Куб для водки устраиваю.
— Что? Водку гнать у себя собираешься? Частное хозяйство, что ли, заводишь?
— Не для общего пользования, не для продажи. Только для себя, для дома.
— Зачем тебе столько мучиться? Есть ведь у колхоза аппарат? Отнеси им чачу, перегонят. Плату жалеешь?
— Ничего я не жалею, только с этим человеком дела иметь не хочу. До сих пор мне всегда в колхозе водку и гнали. А теперь он распорядился, чтобы меня и близко не подпускали к аппарату.
— А ты ступай в другие колхозы — в Пшавели, в Саниоре, в Артану или в Напареули.
— Плохо ты знаешь дядю Нико… У него со всеми председателями это дело согласовано. Кто из-за меня пойдет ему наперекор?
— Значит, вот уже до чего дошло?
— Да. И даже еще дальше… Послушай, если поставишь магарыч, я и тебе перегоню.
— И платы не возьмешь?
— На это не рассчитывай! И дрова твои, и все делать будешь сам. Я предоставляю только место и куб.
— Я еще никогда винокурением не занимался.
— Да я помогу тебе — научу, как все надо делать.
— Вот это уже лучше. Но почему ты так спешишь с перегонкой?
— Если буду строиться, поднести каменщикам поутру, перед работой, по стаканчику — самое подходящее дело.
Шавлего уселся поудобнее, поджал под себя одну ногу и посмотрел в сторону Ахметы. Из-за горы Борбало снопом вырывались лучи закатившегося солнца. Вершина Спероза и клочья молочно-белых облаков над ней теперь окрасились в оранжевый цвет. Зубчатым изломом пролег в отдалении темно-серый хребет. Долго всматривался Шавлего в эту величественную панораму.
— Реваз! — внезапно повернулся он к хозяину.
Тот поднял голову:
— Да, Шавлего.
— Я представляю себе бога так: сидит где-то на вершине высокой горы добрый, простодушный старец и думает, что ангелы правдиво докладывают ему обо всем происходящем на свете. А внизу суетится, хлопочет человеческий муравейник — со своими кипучими страстями и тошнотворной косностью, необузданной яростью и летаргическим равнодушием, ослепительным богатством и убийственной нищетой и беспощадной жадностью. Чтобы восславить господа, в свое время, как положено, курится фимиам. Жертва сама, добровольно приходит к жертвеннику, храмы принимают приношения. Жирные запахи приятно щекочут ноздри старца на вершине горы, он с аппетитом чмокает губами, щелкает языком. Сквозь легкое облако кадильного дыма все представляется ему в голубом свете. Он доволен плодами своих трудов.
Реваз с вниманием выслушал гостя и усмехнулся язвительно.
— О чем, собственно, твоя притча?
— Ни о чем. Помнишь, как пловец тонул в реке и стал молить бога о спасении?
— Помню.
— А какой был ему дан ответ?
— Тоже помню.
— Нет, не помнишь.
— Помню. Пошевели руками — и спасешься. Ну и что?
— Да так, ничего. Видишь мои пять пальцев?
— Ну, вижу.
— Каждый в отдельности бессилен, но сложи их вместе, сожми — какой получится кулак!
— Что ты со мной, как с бушменом, разговариваешь?
— Теперь уже и бушмены так не разговаривают. Но тебе, я замечаю, это полезно и даже необходимо. Война принесла неисчислимые бедствия, но одному твердо нас научила: если человек потерял веру — он погиб… А я хочу сказать тебе еще вот что: запомни, человек — один во Вселенной, вокруг каждого из нас только люди, другие люди. Как ты думаешь, если бы тот пловец увидел на берегу человека, у кого он попросил бы помощи?