Тедо заметил устремленный на него взгляд бригадира. Он ответил таким же пристальным, вопросительным взором, и Маркоз, тряхнув головой, опустил руки.
— Тебя что-то в последнее время не видать совсем — куда запропал, ни разу даже не заглянул ко мне.
— Да и ты нельзя сказать, чтобы очень уж истоптал тропку у меня во дворе. Оно и понятно — страдная пора, урожай убирать надо.
— Много тебе осталось?
— Еще день-другой, и закончу.
— Чего тянешь? Как бы дожди не начались.
— Успеется. Еще долго будет стоять хорошая погода. Люди были все заняты своими делами, я не мог вовремя вывести их на работу. Вот с пахотой я и впрямь запоздал… И стебли кукурузные срезать еще надо, и потом жнивье расчистить. Задал мне жару дядя Нико.
— Не велика беда. Он и по моему адресу вчера крепко проехался. Наверно, оттого озверел, что третьего дня у него стельную корову ночью угнали.
— Да, да, подумай! А какая корова была! Как подоят — каждый раз три хелады молока давала.
— Никак не меньше.
— И свели ее так, что собака не подняла тревоги. Удивительное дело! На спину, что ли, себе взвалили этакую животину!
— Говорят, собака шла потом по следу до самой Берхевы.
— Значит, эта корова — самоубийца. Подумала: лучше смерть, чем жизнь у Нико. Пошла и утопилась.
— А ты как думаешь, чья это работа?
Тедо поскреб колючие щеки, скосил красные, как у кролика, глаза.
— Намекал я председателю еще сегодня, что не ждал от Реваза такой уж отчаянной наглости. Настроил его, раззадорил вовсю. Пусть перегрызут друг другу глотки. Пролетариату нечего терять, кроме своих цепей.
Маркоз вытащил сигарету. Облако табачного дыма поплыло над дощатым столом.
Тедо, морщась, помахал рукой, развеял его.
— Думаешь, Реваз один… — Маркоз выпустил дым в другую сторону.
— В субботу внук Годердзи сидел с ним вместе у него во дворе. А потом они достали ружье и принялись палить — кур подстреливали на бегу.
— Чужие куры к нему во двор забрались?
— Ведь своих-то не стал бы стрелять!
— И без Надувного тут, наверно, не обошлось!
— И без сына Тонике.
— Они ведь днюют и ночуют там, в трясине, — как же еще успевают озорничать?
— А черт их знает или бог — разве тут разберешь? Кто бы подумал, что осушить такое болото под силу людям. Да к тому же там еще полно змей, лягушек и всякой другой пакости.
— И лихорадка их не взяла!
— Ну как же! Моего Шалико она и загубила!
Разве твой парень тоже туда ходил?
— А как же! Отец с матерью у него никогда от дела не отлынивали, а он весь в них.
— Ну конечно, это и не удивительно. — Маркоз выпустил новое облако дыма в лицо собеседнику. — Но я вот чему дивлюсь: этого верзилу борца что туда, на болото, погнало? Давеча ходил я к ним, думаю, мои участки по соседству, взгляну, что у них там. Холодок осенний, сырость, а они, вижу, разделись до пояса и стучат заступами, машут лопатами — взглянешь, с ума сойдешь! Если бы мы все в Чалиспири так усердствовали, наработали бы, наверно, по миллиону на каждый двор! Но особенно изумил меня Закро. Так он ярился в этой гнилой воде, в стылой этой жиже, что и подойти было боязно: весь перепачканный, черный. Лицо, голова сплошь залеплены грязью — я и узнал-то его только по здоровенной фигуре. Никогда не видал, чтобы человек так с ума сходил. Можно подумать, он вымещает на этой болотной глине все, чего недодал драчунам, с которыми схватился на алавердском празднике.
— А моего Шалико свалила лихорадка, ему и до реки трудно доплестись, его, беднягу, шатает, ноги не держат.
Маркоз прекрасно знал, что за лихорадка у сына Тедо.
— А как с ученьем? Ты же собирался своего парня в Бакурцихский техникум послать?
Тедо нахмурился, снова отмахнулся от табачного дыма.
— А кто его пустит? Не знаешь разве, что за собака Нико! Лихорадки я бы не побоялся, лишь бы он дал свое согласие, авось чему-нибудь научился бы малец. Нет, сперва пусть два года помучается в колхозе, а потом, если не подохнет (чтоб этому Нико самому сдохнуть со всеми своими родичами, дальними и близкими!), потом, дескать, посмотрим. А два года из Чалиспири ни ногой!
Маркоз долго молчал, опершись подбородком о кулак. Красноречие бывшего председателя не задевало его за живое, как прежде. Одна была у него надежда, и ту обманул Наскида.