— В Гори и в Ортачала приходилось играть, Сигнах и Авлабар исходил вдоль и поперек, Гурджаани и Велисцихе для меня… — Но не договорил: выронив барабан, взмахнул обеими руками, как взлетающий коршун, пробежал, пятясь, несколько шагов, налетел на какой-то уставленный яствами стол, опрокинул его и вместе со всеми блюдами и бутылками грохнулся на пол.
Реваз стоял перед прилавком, расставив ноги, готовый к броску, сжимая огромные кулаки, и ждал.
Зал на мгновение словно окаменел. В напряженном молчании кто-то не удержался от озорной выходки — протянул полный стакан валявшемуся на полу барабанщику:
— Аллаверды к тебе, Гигол-джан!
Реваз постоял еще немного, обводя презрительным взглядом примолкший зал. Потом медленно повернулся и вышел.
Зал еще некоторое время был безмолвен; лишь высыпавшие из кабинетов люди спрашивали наперебой:
— Что случилось?
— Что тут было?
Первым подошел к барабанщику Валериан. Ругаясь последними словами, он помог бедняге подняться на ноги.
— Какого черта суешься не в свое дело?
Растерянный, ошалелый барабанщик выплевывал выбитые зубы на ладонь и не сводил испуганного взгляда с двери.
— Как его отделал этот собачий сын, посмотрите, а? — приговаривал Валериан, ведя перепуганного Гиголу к умывальнику.
Бухгалтер-ревизор весь сжался от страха; казалось, он мог бы уместиться в своем портсигаре.
— Испортил нам все веселье, полоумный! — рассердился Валериан.
Купрача, точно ничего не произошло, с равнодушным видом вытирал мокрой тряпкой прилавок. Он лишь позвал официантку, которая унесла разбитую посуду и подала новую.
Не скоро привели обратно и посадили за стол умытого Гиголу. Принесли и его барабан, но… А без барабана и в гармонике не стало силы.
— Что он сегодня как бешеный? Рехнулся?
— Человека из партии исключили — чему тут удивляться!
— Когда? За что? — Все в изумлении уставились на заведующего складом.
— Сегодня утром на заседании партбюро. Гнал водку у себя дома. И другим по заказу гнал. Плату брал — хеладу чачи с каждого.
— Вроде не похоже на него.
— Все честные, пока их за руку не схватят.
— Посадят?
— Может, и посадят.
— Да не такой он был!
— До сих пор не такой. А теперь… Видел, что он с бедным Гиголой сделал?
— Гигола сам виноват.
— Гигола? — просипел сквозь распухшие губы барабанщик. — Убью! — И он потянулся к Хатилеции.
Застольцы повскакали с мест.
Хатилеция даже не обернулся. Он с наслаждением сосал мозговую кость.
Один Закро не принимал участия в переполохе. По-прежнему весь погруженный в себя, он все смотрел на орнамент опорного столба.
Кое-как удалось восстановить распавшуюся было цепь тостов. Застолье продолжалось, вино брало свое, настроение постепенно поднималось. Под конец совсем уже приободрившиеся Лео, Варлам и Валериан даже спели знаменитую песню — про налет на Мухран-Батони.
Вошел человек, что-то шепнул на ухо Валериану.
Валериан, оборвав песню, посмотрел на входную дверь; лицо у него перекосилось.
— Скажи, что меня здесь нет.
— Не выйдет. Ее сюда направили, да и сама тебя здесь видела.
— Видела так видела. Скажи, что я занят.
— Сказал уже, только она ни с места. Непременно, говорит, позови его, пусть выйдет.
— Не до нее мне! Одурела, что ли? Что она по пятам за мной ходит. Скажи, пусть уберется, я потом сам к ней зайду.
Посланец вышел и скоро вернулся.
Не хочет уходить. С ума сходит, говорит, непременно должна сейчас с тобой поговорить.
— Сходит, так пусть сходит! Пускай хоть руки на себя наложит. Я с ней достаточно разговаривал. Если хочет, пусть в суд на меня подает. Не выйду. Так и скажи.
— Выйди, жалко.
Валериан удивленно посмотрел на говорящего.
Тот повернулся и ушел.
У первого рыбака Алазанской долины испортилось настроение. И подпевать перестал, и до еды не хотелось дотрагиваться. Он схватил полный стакан и осушил его одним духом.
В столовую вошла молодая женщина — светловолосая, статная, красивая. Она направилась прямо к столу, где сидел Валериан, но остановилась на полпути, залилась краской и попросила его выйти с нею на минуту.
Валериан тоже вспыхнул. Украдкой окинув взглядом собутыльников, он обернулся к девушке и сказал грубо:
— Что тебе нужно?
— На минуту, только на минуту. У меня к тебе дело. — Девушка вся горела от стыда.