— Для рабочего человека каждая минута — золото. Кончил работу — надо отдохнуть, чтобы до следующего утра набраться сил, встретить трудовой день в полной готовности. Кликните сторожа, пусть запрет кабинет. Теперь уже не время для собраний. Когда что-нибудь задумываете, надо сначала хорошенько все подготовить, а потом уж дело начинать. Сказал я вам — приведите тех ребят, их-то мне и нужно. А то вечно одни только вы толчетесь — что твоя мята перед носом! Перенеси собрание на другое время и собирай людей.
Он долго шарил в ящике письменного стола, потом поправил под стеклом какую-то записку и пошел к выходу.
— Котэ, а Котэ! — крикнул он сторожу, выйдя за дверь. — Запри кабинет.
И, когда сторож приблизился, сказал ему, понизив голос:
— Утром, после дежурства, загляни к Купраче, скажи, чтобы зашел ко мне домой.
В кабинете загремели стулья; комсомольцы вышли во двор а в молчании зашагали к воротам.
Элико глянула вслед уходившим товарищам и нехотя повернула в ту сторону, куда направился председатель.
По дороге они не обменялись ни единым словом. Лишь у дома дяди Нико девушка впервые прервала молчание и пожелала своему спутнику спокойной ночи.
Дядя Нико остановился, поглядел на нее.
— Доброй ночи. И вот что — лучше укороти язык, а то как бы не пришлось тебе отведать длинной дубинки!
И он с шумом захлопнул за собой ворота.
5
Годердзи ловко пропустил палочку через дырку, осторожно протащил за ней тоненький ремешок и сплел его с другим, так что на краю постола образовалась петелька для продевания шнурка.
Гость запахнул на коленях разошедшиеся полы длинной, широкой рясы и подпер рукой подбородок.
— Зачем тебе летом каламаны? Разве мягкие, ладные чувяки сапожницкой работы не лучше? Невыделанная кожа рассохнется, ременная вздержка задубеет, стянется и так стиснет тебе ногу, что будешь прыгать вроде стреноженной лошади!
Годердзи поднял голову.
— Это тебе не бычья шкура и не буйволиная, а свиная, да еще с какой жирной свиньи снята — самого лучшего откорма.
— Кожа все равно кожа, хоть ты ее со свиньи сдери, хоть с верблюда, — не сдавался гость. — Клянусь святой пасхой, если ты сейчас в каламаны нарядишься, все скажут, что Годердзи ума лишился.
— Что ты смыслишь в каламанах, Ванка, и чего суешься куда не надо? Твое дело — размахивать кадилом да бубнить псалмы.
Ванка огладил рукой седую бороду, сжал ее в кулаке, помял с минуту и снова осторожно расправил.
— Думаешь, каламаны будут полегче? Совсем ты из ума выжил, старик! А чувяки — свинцовые, что ли? Рассохнутся, говорю в жару и сожмут тебе ноги, будешь как в кандалах.
— В свиной шкуре остается еще достаточно жира, поп, чтобы в жару ее умягчить. Чувяк, правда, легок, да закрыт, нога в носке сопреет.
— А ты шерстяных носков не надевай, носи бумажные.
— Ты что, поп, спятил? Тут жатва в разгаре — разве в нитяных носках проходишь? Или срезанной колючкой ногу занозишь, или ость пшеничная внутрь набьется, ступню исцарапает. Нет, чувяк — неподходящая обувь. Каламаны и легче и воздухом в них нога овевается, и упор лучше, ходить сподручней.
Священник снял старую вытертую шляпу, провел рукой по волосам, осторожно разобрал сбившиеся на затылке кудри и откинул их на плечи.
— Значит, отказываешь?
— Помилуй меня эта самая твоя пасха!.. Скажи, ты для глухих особ в колокола звонишь? Нет у меня — понял? А если бы и было, тебе все равно бы не дал.
— Почему же, упрямец? Что ты над ним трясешься, для какого случая бережешь? Может, на тот свет вскорости собираешься? Что ж, ты только решись, а поминки за мной.
— Не греши, преподобный, негоже тебе прятаться за чужую спину! На то ты и пастырь, чтобы всегда впереди своей паствы идти.
— Упаси бог всякого пастыря от таких овечек в стаде, как ты! Знаю тебя, старый волк, знаю, кто ты таков! Если что сорвется у тебя с языка, потом хоть кол на голове теши, все будешь стоять на своем. Вот, погоди, прокляну тебя со святыми образами!
— Где у тебя образа, разве Хатилеция оставил хоть один?
— Чтоб ему гореть в адском пламени, нечестивцу, чтоб сатана им, как костью, подавился! Одному дьяволу ведомо, куда он подевал содранные с икон золотые да серебряные оклады.
— А ты не огорчайся, козлобородый черт! Ты ведь и сам в ту пору немало поживился.
— Троицей клянусь, совсем с ума спятил, старый разбойник! — Священник выпростал из широких рукавов тощие руки и воздел их к небу. — Господи, прости ему, грешному, не слушай пса лающего!