Лейтенант стал только быстрее вертеть фуражку под суровым, пристальным взглядом секретаря.
Луарсаб повернулся к членам бюро:
— Как нам быть с этим человеком?
В кабинете воцарилось молчание.
— Как вы скажете — достоин он наказания или нет? — повторил секретарь и снова устремил взгляд на растерянно мнущегося следователя.
— Дадим ему выговор. — Секретарь райкома комсомола завершил беглым карандашным штрихом наскоро набросанный портрет лейтенанта.
— Строгий выговор, — поддержал его директор МТС.
— С занесением в личное дело, — добавил передовик бригадир из Курдгелаури.
— Строгий выговор с занесением в личное дело у него уже есть? — сообщил собранию заместитель начальника милиции.
— Ого! — вырвалось у кого-то из членов бюро. — Что ж, выходит, надо исключать его из партии!
Второй секретарь покачал головой:
— Исключить из партии — это значит погубить человека. Лучше освободим лейтенанта Джавахашвили и отошлем в Ахмету — пусть ахметцы получают назад своего работника.
Сдержанный смешок прошелестел в кабинете.
Секретарь райкома тоже улыбнулся.
— Но прежде чем мы его «отошлем», пусть он нам все же скажет, куда делись привезенные им из Тбилиси покрышки. Ну как, товарищ Джавахашвили, припоминаешь?
Фуражка в руках лейтенанта запрыгала на этот раз вверх и вниз.
— Помню, как не помнить. Я привез их и сразу же сдал на склад.
В дальнем конце кабинета поднялся с места грузный человек с погонами подполковника милиции и, поведя бычьими, налитыми кровью глазами, заявил:
— Если угодно, пошлите сейчас же людей на склад, пусть проверят, на месте эти покрышки или нет.
— Товарищ Гаганашвили, если вы нуждались в покрышках, зачем было, едва купив, запирать их на складе? — Второй секретарь, скрипнув стулом, глянул с многозначительной улыбкой на первого секретаря.
Но первый секретарь не ответил на его улыбку. Он снова постучал карандашом по столу и обратился к подполковнику:
— Вот вас спрашивают: зачем отдали покрышки на хранение, раз в них была срочная надобность?
Начальник милиции ухватил обеими руками спинку стула, стоявшего перед ним.
— Я не счел необходимым сразу пускать их в эксплуатацию. «Виллис» продержится на старых баллонах еще месяц, а то и два.
— Значит, покрышки на складе?
— На складе. Пожалуйста, можете проверить. А теперь позвольте спросить: если вы наказываете Джавахашвили за арест виновного без ордера, то чего же заслуживает мой заместитель, который отпустил из отделения милиции задержанных правонарушителей?
— Как? Джашиашвили самовольно освободил арестованных?
— Вот, пожалуйста, спросите сержанта милиции Сидонашвили. Позавчера в двенадцать часов ночи Джашиашвили явился в отделение милиции мертвецки пьяным и потребовал, чтобы арестованных выпустили. Дежурный по отделению отказался выполнить его требование. Тогда майор нанес дежурному оскорбление действием и самолично отпер двери первой и четвертой камер, в которых содержались преступники.
Секретарь райкома изумился:
— Правда это, товарищ Джашиашвили?
— Правда, — подтвердил майор. — С одной только поправкой: я не был пьян. Мне сообщили, что ни в чем не повинные люди содержатся третий день под арестом, и я счел это возмутительным.
— Зачем же ты нанес физическое оскорбление сержанту?
— Никакого оскорбления я не наносил. Он отказался освободить арестованных и, когда я решил сам их выпустить, встал у меня на дороге.
— Ну и что же?
— Ну, я попытался ему разъяснить.
— И больше ничего?
— Больше ничего.
— Это так, товарищ Сидонашвили?
Приземистый, широконосый сержант встал и почтительно поднял водянистые глаза на секретаря райкома.
— Совершенно верно. Но только разъяснение это показалось мне довольно туманным, и майор, как видно, для пущей убедительности подкрепил его здоровенной затрещиной.
Кое-где послышались сдержанные смешки.
— Поделом тебе! Значит, он отплатил за Гошадзе, которого ты покалечил.
Секретарь райкома заинтересовался:
— Это какой Гошадзе — заведующий рынком?
— Тот самый, Луарсаб Соломонович, — подтвердил майор. — Сержант и три милиционера, подстрекаемые начальником милиции, зверски избили ни в чем не повинного Гошадзе — каблуками отделывали, сломали ему два ребра. Несчастный до сих пор не может оправиться, еле держится на ногах.