«Экая незадача, с чего это вдруг подломились полуторавершковые доски? Как будто и не такие старые… Верно, снизу подгнили от сырости. А тут еще эти чертовы корреспонденты — нанесло же их на мою голову! Напустились, как саранча, на эту ветвистую пшеницу, хотят заставить меня одним глазом смеяться, а другим плакать. И агроному покоя не дают — не поймешь, то ли эти невиданные хлеба их распалили, то ли на девку, как спелый колос налитую, не могут наглядеться! Ну, а тот долговязый просто в родичи ко мне записался. Приютился у меня, что твой погорелец!»
Председатель колхоза посмотрел острым взглядом на дверь, некоторое время прислушивался, потом встал, неслышно подошел и вдруг распахнул ее.
— Ах, вот это кто! Слава богу! Появился наконец? Соблаговолил ступить на грешную чалиспирскую землю? Что ты крутишься перед дверью, точно свинья под дубом? Почему не входишь? Стыдишься взглянуть мне в лицо? Смелей кидайся в воду, тут неглубоко! Небось как проголодался, нашел к нам дорогу?
Дядя Нико вернулся на свое место и взглядом скользнул по мешку, перекинутому у посетителя через руку.
— Что ж ты, брат, как своевольничаешь — взял и уехал, никого не спросившись! Куда? Зачем? В самый разгар жатвы, в самую страду. Да разве ты не знал, что брюхо-то опять тебя сюда приведет — так же как пролитая кровь притягивает убийцу на место преступления? На что ты надеялся — долго ли можно жить на выручку с одной тележки гончарной посуды? А и то сказать, уж очень ты быстро с нею управился. Верно, как всегда, пропил и решил опять ко мне постучаться?
Посетитель переступил с ноги на ногу и жалобно склонил голову набок.
— Назови меня бессовестным человеком, Нико, если неправду тебе скажу, — всю эту неделю я вина в рот не брал. До питья ли мне было — душа огнем горела от горя!
— От горя? — Нико сплел пальцы и положил руки на стол. — А о чем тебе было горевать? Распродал целую тележку посуды, вот уж сколько времени не показывался, а как пожаловал, так сразу с пустым мешком в контору явился! Где ты пропадал до сих пор? Может, у тебя еще был товар сверх той тележки? Знаешь наш принцип — кто не работает, тот не ест? Или ты решил, что коммунизм уже наступил, и притом для тебя одного? Зря понадеялся! От горя? О чем тебе тужить, живешь, как пташка божья, — какую ветку облюбуешь, на ту и сядешь.
Человек с мешком подошел к столу вплотную, так что уперся животом в его край, и потрогал синее сукно пальцами цвета обожженной глины.
— Была причина горевать, Нико. Приехал я на базар, и, едва успел продать пять горшков и три кувшина, как всю посуду мне перебили.
Председатель откинулся на спинку стула и обшарил испытующим взглядом чисто выбритое лицо посетителя.
— Как перебили? Где, когда?
— Бобдисхеви, на базаре.
— Кто, зачем? Эй, Ефре-ем! — Дядя Нико отклонился вбок на своем стуле. — Не старайся вокруг пальца меня обвести — я давно уже молочные зубы сменил!
Ефрем поднял голову и бесстрашно скрестил свой взгляд с испытующим взором председателя. Потом взял за спинку стоявший рядом стул, поднял и с силой ударил им об пол.
— Перебили! Пусть я высохну вот как этот стул, если не перебили все вдребезги.
— Да кто перебил?
— Кто? Ослы.
— Ну, а все-таки — кто именно? Порядочный человек такой пакости не сделает!
— Ослы, говорю тебе, ослы! Скоты посуду мне переколотили.
— Верно! Правильно! Тот, кто это сделал, хуже любого скота. Но кто ж это был, скажешь или нет? Финагенты?
— Да не финагенты, а ослы, настоящие ослы о четырех ногах!
— Отчего же Габруа ничего мне не сказал?
— Почем я знаю?
Нико пожал плечами, встал, прошелся по комнате, заложив руки в карманы брюк. Потом прислонился спиной к раме раскрытого окна и, усмехаясь, продолжал допрашивать гончара:
— Как же это вышло? Тебя там не было, что ли?
— Как не было? Где я еще мог быть? Да только ничего не мог поделать.
— Что за притча? Да что же там приключилось?
Ефрем вскинул мешок себе на плечо, чтобы высвободить руку.
— А вот что. Подошла покупательница, стала торговать у меня большие корчаги под соленья. И осла пригнала, чтобы увезти на нем посуду. Тем временем, смотрю, подходит еще один покупатель, кувшины ему нужны для воды. Почему он ногу не сломал, пока до меня добирался? А этот человек, видишь ли, тоже привел осла, верней, не осла, а ослицу. Ну, а тот, первый осел, которого пригнала женщина, оказался жеребцом. Увидел он ослицу, заревел на весь базар и — со всех ног к ней, да как вскочит на проклятую животину… Та давай крутиться, но сбросить с себя осла никак не может. И вот вдвоем, взгромоздясь один на другого, напустились они на мою посуду, и пошел звон и треск по всему базару. Схватил я дубинку, исполосовал им бока, и люди тут подоспели ко мне на помощь, да только, пока мы сумели разнять окаянных скотов, от посуды моей остались одни черепки.