Никто не помнил — да никто, собственно, и не интересовался, — когда впервые появился в Чалиспири охотник Како. Все уже давно привыкли слышать похвалы его меткому глазу и его бьющему без промаха ружью. Человек он был одинокий, казалось — без роду-племени, и единственным близким ему существом была охотничья собака. Года два-три тому назад, на исходе осени, он- расчистил на краю деревни какую-то старую, полуразвалившуюся лачугу, перекрыл ее соломой и лозовым сушняком и поселился там вместе со своей дрожащей от холода собакой. Из тонких бревешек он соорудил себе невысокую койку, а все свое имущество — ружье, патронташ, кинжал, ягдташ, сумку с порохом и дробью и все остальное охотничье снаряженье — повесил на стене, у изголовья. Потом принес с поля охапку соломы, устроил в углу теплую подстилку для собаки, а для себя разостлал на койке медвежью шкуру и, с удобством растянувшись на ней, прикрылся вытертой фронтовой шинелью.
Дождливый день считался в его житейском календаре несчастливым днем. В сырую погоду он не высовывал носа из своей хижины или же забирался с утра в столовую к Купраче и сидел там часами с угрюмым видом. Охотился он где, когда и как хотел, нисколько не сообразуясь с правилами охоты и не испытывая страха перед блюстителями закона.
— Ну что, Ванка, отказала Сабеда? Что она говорит?
Хатилеция, тщательно вычистив трубку, принялся сызнова набивать ее самосадом.
— Не продам, говорит, тебе ни за что, ты моего мальчика проклял. Будь, говорит, у меня в марани все вино, какое уродилось в Чалиспири, я и то не дала бы тебе ни одного глотка. Твое, говорит, проклятие, потаскун, на него беду навлекло.
— Откуда эта старая тетеря знает, что ты потаскун?
— Кто ее разберет! — развел руками поп.
— Седьмой год уже, как дожидается парня, а того ведь и след простыл. — Охотник зажег спичку и дал прикурить Хатилеции.
Старик раскурил чубук, сделал две-три глубокие затяжки и сплюнул в сторону.
— А если этого вора и разбойника не встретить, как царевича, с непочатым кувшином красного вина, так он и домой вернуться погнушается? Да пусть такому человеку пойдет не впрок все, что он выпил и съел! Это он мою телку свел из хлева. Не вином его потчевать надо, а вывести за деревню и всенародно побить камнями. Пусть другим неповадно будет. Эх, много было хороших обычаев в старину! С лихими людьми не нянчились, жалоб на них не подавали — выходили всем миром на речное русло, тут же судили разбойника и сразу приговор исполняли. И если человек был гнойной язвой и позором своей деревни, так никто его и не жалел.
Попу и в голову не пришло припомнить: была ли когда-нибудь у Хатилеции телка и свел ли ее лихой человек?
— А мои дубовые балки — разве не он увез их из лесу? Да он на суде и не отпирался. Тогда-то я его и проклял. Что ж, вот он и не смог разгуляться в Чалиспири — будь он проклят ныне и присно!
Хатилеция поморщился с неудовольствием.
— Эх, Ванка, иногда ты становишься совсем как старая баба! Ты тут среди мужчин, среди друзей-товарищей, а не с алавердскими твоими богомольцами! — Старик пососал свой верный чубук, вынул его изо рта, степенно сплюнул и задумался.
Вдруг над самым его ухом прогремел выстрел.
Ванка с перепугу чуть не свалился с бревна.
Собака вскочила, отрывисто пролаяла, метнулась раза два в разные стороны и принесла хозяину бездыханного дрозда.
Закро стало жаль убитой птицы.
— Да это ж еще птенец — дал бы ему хоть вырасти, бессовестный! Чем он тебе мешал?
Охотник даже бровью не повел — спокойно вынул из ствола разряженный патрон, сунул его в патронташ, потом запер ружье и положил его, как палку, поперек коленей.
Хатилеция внезапно вынул трубку изо рта и застыл, держа ее на весу в отставленной руке. Потом встал, бросил на остальных задорный взгляд и взмахнул чубуком, словно дирижерской палочкой.
— Пойдем! Будь я проклят, если не угощу вас бесплатно старухиным вином у нее же в марани!
Они перешли через Берхеву, пробрались по узкому проулку между садами, а невдалеке от дома Сабеды остановились, чтобы дать инструкции попу.
— Ты приходи через полчаса, Ванка, и прихвати несколько свежих хлебов — у Сабеды, наверно, хлеба нет и в помине. Смотри не забудь! А теперь смывайся, чтоб старая тетеря тебя не заметила.
И Ванка «смылся».
Гости нашли Сабеду около дома, под старой липой. Расстелив на земле вытертый ковер и обложившись снопами, она обмолачивала деревянной колотушкой колосья.