- Черт с ней, сейчас я в ванну схожу. Захвачу...
- И как?
- Ничего, вода ледяная. Но это полезно для здоровья. Закаляйся, если хочешь быть здоров.
- Помнишь, ты как-то говорил?..
- Да мало ли. Я тут же забываю, что произношу.
- Нет, это ты вряд ли забыл. Ты сказал: мне от тебя ничего не нужно. В самом деле? Почему ты молчишь? Не молчи.
- Спи, сестричка, ты сама прекрасно знаешь, что это не так.
- Да, знаю... Спасибо. Теперь хорошо. А тебе? Ну вот и хорошо - опять земля ходит под ногами, опять толчки... Ах, бедный наш город, мы же только что снесли его, порушили, стерли с лица земли.
- Туда ему и дорога. Мы свой отстроим, свой.
- Когда?
- Когда станет немного теплее.
10
Шум, грохот, чавканье железных челюстей - где-то за окном, внизу, во дворе.
- Мамочки, что это такое? - встрепенулась, приподнялась на локтях, прислушалась и рухнула на подушку.
Он выглянул в окно; день стоял серый, влажный, слегка подкисший, лужи в хрустящей обертке ночного ледка были матово-белы, немного выпуклы, как слепой глаз мраморной статуи.
- Помойку забирают...
Дворник, долговязый и худой, стоял чуть в стороне от каменного бастиона помойки, опершись на метлу, точно окаменевший рыцарь печального образа, и невыносимо, с ржавым посвистом, завывали качельки на детской площадке, баюкая какую-то беспризорной наружности девочку с грязным ртом, напоминающим обсосанный и брошенный в пыль леденец.
- О чем задумался?
- Да так... Мы знаем текст. Теперь хорошо бы еще понять язык, в каком он выполнен. Иначе мы вечно будем блуждать в нашем саду расходящихся тропок, находя умерших персонажей ожившими и наоборот - именно язык позволит нам ухватиться за время.
- У этого времени и у этого места должен быть свой особый язык?
Он кивнул: естественно, свой, вполне доступный городской среде, иначе этот текст не существовал бы.
Она пересекла комнату по диагонали, тронула корешок книги на стеллаже. Пока она шла, он наблюдал за ней и подумал, что ей не идет бродить голой. И стоять тоже не идет - она не знает, чем занять руки и куда их подевать. Наверное вообще - всякой женщине не идет: ходить или стоять. Голая женщина должна лежать. Что касается Муси, то ей идет медленно расплетать косу или сидеть, обхватив руками колени, склонив голову к плечу.
Будто испрашивая подсказки, она пустила книжные страницы веером.
- Нет... Ну что ты... Нет. Печатный текст сегодня - это уже и не текст вовсе. Этот язык благозвучен - оно конечно - но по сути он холоден и мертв, как латынь. Большинство городских жителей его уже не воспринимает.
- Ты не думаешь, - спросила она, откладывая книгу, - что этот наш автор представляет собой нечто такое, в чем однажды Николас заподозрил Кончиса.
- А в чем он его заподозрил?
Он понимал, что по теперешним временам признаваться в нелюбви к Фаулзу - это откровенный моветон, но он в самом деле не любил этого блестящего романиста... Почему? Наверное просто потому, что Фаулз пользуется в городе популярностью.
- Так в чем этот парень Кончиса заподозрил?
В том, что этот странный затворник есть романист-психиатр без романа, манипулирующий не словами, а людьми; что он гениальный мастер розыгрышей, освежила его ветхую память Муся.
- Не думаю... Мы не доросли до такого рода изощренности. Все, что в кабаке ни делается, должно иметь сугубо прикладное значение.
Она поставила книжку на место, подошла к пианино, откинула крышку; пальцы рассеянно пробежали по клавиатуре, потоптались в басах и соскользнули.
- Нет. Не думаю.
- Я, сказать по правде, тоже, - кивнула она. Нежно опустив крышку на место, она некоторое время стояла в раздумье, покусывая ноготь и глядя в пол, встрепенулась, прошла шкафу, выдвинула ящик, покопалась в нем - он отвел взгляд, чтобы не соглядатайствовать женщине, копающейся в нижнем белье. Наконец, она оповестила:
- Можно.
Она облачилась в трусики и темную майку с длинным рукавом, сидевшую на ней плотно, точно вторая кожа, и вот едва заметно шевельнула плечом, и неясно было, то ли это крохотное движение содержало в себе знак пробуждения, то ли, напротив, сигналило о погружении в прострацию... Скорее всего последнее - он прикрыл глаза, но когда слегка приподнял веки, на прежнем месте ее не обнаружил. Теперь она стояла на приземистом пуфике, обтянутом истершейся кожей.
Он не взялся бы судить, для каких целей используется этот круглобокий, напоминающий сплюснутый в полюсах шар, предмет; скорее всего набит он то ли опилками, то ли старым тряпьем и служит подобием стульчика, на который можно опуститься, уложить подбородок в ладонь, и тупо глядеться в зеркало.