- Симпатичное умонастроение, - отметила она.
Едва она повесила трубку, как раздался звонок. Это была Кукушка.
Кукушка страшно рада, что они так, невзначай, повстречались на художественной вечерушке, но эти торопливые обнимания на ходу ее не сильно вдохновляют, поэтому Муся должна зайти в гости. Куда? К ней в офис. Дел на сегодняшний день осталось совсем ничего, она быстро с ними покончит, и старые подруги отправятся в гнездо.
Заняться все равно было нечем.
Ее контора располагалась в самом центре, во внутреннем дворе тяжелого серого дома с узкими и высокими, готического фасона окнами. Подъезды во внутреннем дворе были сплошь улеплены бронзовыми бляхами с наименованием фирм - наверное, в этом старом квартале уже не осталось ни одной живой домашней души, и все прежние коммуналки оккупированы офисами.
Судя по всему, старая подружка не бедствовала, ее контора состояла из трех комнат, обставленных в духе коммерческого вкуса: первая - подчеркнуто холодно, в деловом стиле; предназначалась она, судя по всему, для клерков; вторая - дорого и вальяжно: мягкая мебель, обтянутая черной кожей, пара абстрактных картин саднит в санитарнобелых стенах; в третьей располагался кабинет, сдержанно оформленный в бодрых светлых тонах: стол, стеллаж с папками для документов, пара компьютеров; она обратила внимание на то, что один из них помечен макинтошевским яблочком.
Кивнув на кресло для посетителей, Кукушка уселась на свое место и принялась названивать по телефону; болтала она минут десять, не меньше, из ее переговоров можно было сделать вывод, что перспектива «быстренько закончить дела» проблематична.
- Черт! - она швырнула на стол трубку. - Придется мне отъехать. В Шереметьево. Вечно все в этой стране через задницу! - резко поднялась, задержалась у окна, высматривая что-то во дворе. - Может, подождешь? Я быстро. Туда-сюда... Встречу одного деятеля и назад. И полетим в гнездо, напьемся. Что-то мне хочется хорошенько вмазать.
- Так ты все там, на Кутузовском?
Она кивнула.
Значит, там, в гнезде. Но уже - не прежняя, что-то в ней изменилось, причем, кардинально, чувствовалось новое качество, вскормленное всем хорошим: хорошая пища, хорошие напитки, хорошие Канарские острова летом и хороший Валь д’Изер зимой...
Сколько они не виделись, если не считать последнюю мимолетную встречу? Лет пять или семь. Она немного пополнела, впрочем, это заметно разве что наметанному глазу, и еще поселилась в светло-серых глазах прохлада, которой раньше не было, а рот стал жестче, упрямей.
- А что это... - она обвела взглядом апартаменты деловой женщины.
- Да так, реклама... - неопределенно повертела кистью Кукушка. - То да се. Рекламное, в общем, агентство.
Так мы, выходит, коллеги, рассказала она, я тоже до последнего времени вращалась в сфере этого бизнеса, только мое рабочее место выглядело попроще: улица, стена, забор, стопки объявлений в сумке и руки в клею.
- Почитать тут нечего, - озабоченно огляделась Кукушка. - Может, вон, в компьютере потыркаешься? Там должны быть какие-то игрушки.
- Пожалуй... Сто лет не играла в эти игрушки.
Она умчалась.
Игрушки были малоинтересные; она запустила «тетрис» и очень быстро проиграла. Потом загрузила маленькую справочную программку «Москва», забросила в «поиск по имени» Агапов тупик, программа вышибла отказ, переадресовав в файл «Old street», но и среди старых улиц Агапова тупика не оказалось. Она не удивилась и не расстроилась: это естественно, что им с Паниным нет места на карте этого города, в конце концов пока они прописаны в Берлине, где наверняка нет Агапова тупика, зато в любой момент можно навестить ресторан Китлинского.
Под Windows должны быть какие-то игрушки, вспомнила она. Да, есть пасьянс, очень хорошо. Пасьянс не складывался...
Неудачный день, ничего не складывается, ни пасьянс, ни визит в гости... Случайно ткнулась в Paintbrush. Что ж, только и остается, что живописью заняться...
Что именно предстоит написать, она себе не представляла. Щелкнула мышкой, в мониторе прочертилась прямая линия. Она слегка подтянула ее, изогнула, нашла в»ме- ню» линейку потолще, покрасила, присмотрелась... Мама дорогая, изумилась она, это же бровь! Да, бровь, мучительный излом которой был отдаленно знаком.
- Погоди, Панин, сейчас я изображу тебя во всей похмельной красе.
Рисовать мышкой было трудно, не хватало твердого навыка, но, возможно, именно отсутствие его и позволило вплотную приблизиться к оригиналу, и воплотить в корявых линиях ту тягостную похмельную муку, которая иногда по утрам стояла в его лице.