Она прикрыла глаза, восстанавливая ее в памяти: да сильная. Новобрачные - слегка смущены, взволнованы, напряжены - стоят перед раввином, и под сводами синагоги бродят какие-то непонятные, тяжелые и монолитные, не заржавевшие в тысячелетиях слова.
Переход был мрачен, гол, сыр и пах цементом. С потолка свисали оборванные провода - кто-то с корнем выдрал пару люминесцентных ламп.
Панин огляделся, потянул носом, поморщился.
- Не сильно похоже на синагогу... Ну да делать нечего.
Единственным живым обитателем пешеходной норы был батюшка. Он стоял на прежнем месте у своего алкогольного ксилофона и смотрел в голую стену, по которой расползался обширный потек.
Наконец он оторвался от созерцания темного пятна, повернул голову в сторону визитеров и мягко улыбнулся.
- Это вы, - безынтонационно констатировал он.
Панин с видом пленного поднял руки:
- Вы были правы. Я больше не читаю книг. Ни плохих, ни хороших... - он перешел на доверительный шепот. - У нас к вам просьба.
Батюшка улыбнулся - вопросительно - и промолчал.
- Да вот, понимаете ли... Надо обвенчать ребят.
Святой отец медленно покачал головой.
- Понимаю... - грустно согласился Панин. - Вы подозреваете, что я не верю в Бога, - он опустил голову, поковырял тупым носом своего треккингового ботинка грязь на асфальте. - И верно подозреваете. Вам-то хорошо...
- Да?
- Да. Вам есть с кем посоветоваться, - Панин указал глазами в потолок. - К тому же вы человек добрый и готовый прощать.
- А вы? - прищурился батюшка.
- Я-то... Нет. Я дикий, я язычник, вся моя жизнь состоит из беспорядочного навала грехов. Я люблю вино. Люблю смотреть на бабочек. Не люблю законы и правила приличия. И чту заповеди только в отредактированном виде.
- То есть?
- То есть, в том только случае, если вымарать из них частичку «не».
- Вам нравится юродствовать, - прежняя мягкая улыбка тронула губы служителя культа. - Почему?
- А потому... - медленно произнес Панин, склонив голову набок и пристально глядя в глаза собеседника, - что этому городу без меня не обойтись... Впрочем, вам этого не понять.
Батюшка провел ладонью по бороде.
- Ну почему же... Я понимаю, - он слегка наклонился вперед, приподнялся на цыпочки, возвысившись над гирляндой бутылок, и осмотрел Панин с ног до головы. - Только я что-то не вижу, где ваша лоза.
С минуту Панин стоял, скрестив руки на груди и чуть- чуть раскачиваясь - с пятки на носок, с пятки на носок. Потом поднял глаза и тихо произнес:
- А я сам себе лоза, - повернулся и пошел к выходу на улицу.
Глава двенадцатая
1
С момента возвращения из Боровска прошла неделя. Они простаивали. Ни свежей мысли, ни намека на оригинальный сюжетный ход, ни промелька творческого вдохновения. Пару раз они наведывались в тот ресторанчик, где Муся музицировала на сцене, отдаленно напоминавшей оригинальную, но без особого успеха.
Сидели за стойкой бара, громко, в полный голос вели явно провокационные разговоры.
Никто не клюнул, хотя народу в этом симпатичном подвальчике собиралось по вечерам прилично.
Была, впрочем, одна слабенькая поклёвка, и он, сидя за стойкой с рюмкой водки, воспрял было духом: к Мусе пристал какой-то полный, вальяжный гражданин лет пятидесяти пяти, в изрядном подпитии; он пригласил ее за столик, где коротал время в обществе «Кремлевки» (de Lux).
Над огромным стеллажом, туго набитом напитками всех форм, сортов и оттенков, было установлено широкое узкое зеркало, слегка отклоняющееся от стены, так что Панин мог наблюдать за происходящим в зале. За тем, в частности, как этот жирный боров в малиновом пиджаке льнет к кокетливо хихикающей Мусе.
Он попросил у бармена, гладколицего и безупречно аппетитного, как груда театральных бутафорских фруктов в хрустальной вазе, еще одну рюмку: маленький, но симпатичный эпизод из оригинала, кажется, завязывался...
Сделал Мусе знак, она подошла к стойке, толково изобразив легкое замешательство. Он поднял указательный палец, требуя внимания бармена, и когда тот подался вперед, изъявляя желание принять очередной заказ, громко произнес:
- Скажи ему, что твой парень известный гангстер из Чикаго.
Бармен с милой улыбкой поставил на стойку новую рюмку, однако никак на реплику не отреагировал.
Через минуту Муся вернулась воодушевленная, уселась рядом и демонстративно, нарочито плавным, театральным жестом поднесла к губам длинную сигарету: