Панин вспомнил мальчика, сползающего по стене в фойе Дворца культуры и сопоставил его с тем, что остался в кадре у Фосса. Похож. И внешне и голосом. Интересно, чем Боб с ним расплатился, дурью скорее всего.
- Негр этот твой... Мне бы никогда не пришло в голову отрабатывать в ремейке этот микроскопический персонаж. Я же говорю, вы сами собирали труппу, притягивая к себе точно таких же уродов, какими сами являетесь.
Да-да, уроды, согласился про себя Панин, бродяги, полоумные педерасты, проститутки, алкаши, и просто неудачники вроде химика, падаль - те, кого никто не станет искать.
- А педик этот несчастный... Ну, тронутый этот, которого мы как-то на улице в шинели встретили... Это твои, как теперь принято выражаться, люди его у гостиницы взяли? Он что - туда же?
- О да-а-а! - прикрыв глаза, протянул Боб. - В кадре он был хорош. И умирал он долго, - он сделал паузу, подыскивая слово. - Я бы сказал - талантливо. А вот кабаретист наш подкачал...
- Этот мальчишка с белым лицом и огромным ртом?
- А похож на оригинал, верно? Почти вылитый. Ему бы фрак с бабочкой, был бы один к одному, - Боб вздохнул. - Но, как оказалось, по большому счету он не актер. Умер от разрыва сердца, как только оказался на съемочной площадке. Здоровье у него было ни к черту. Он бы все равно подох от наркотиков - не сейчас, так через год.
- С мадам Ландауэр и герром Венделем мы тебе, слава Богу, кайф пообломали.
- Жаль... - деловым тоном откликнулся он, откинулся на спинку кресла и сокрушенно покачал головой.
- Это кому как.
- Я другое имею в виду... - он качнул стакан, наблюдая за переливами ромового золота, потом поднял глаза. - Мне очень хотелось, чтобы этот жеребец трахнул тебя. Сначала твою подружку, а потом и тебя.
- Что ж поделать, так вышло, - извинился Панин, подливая себе тропического напитка. - Но что-то в этом гениальном режиссерском замысле я не до конца понимаю. В оригинале, кажется, никого не распинали на чердачных балках, не пытали в подвалах, и, кажется, никому не вспарывали животы.
Боб сложил руки на груди, вздернул подбородок и глубокомысленно закатил глаза.
- Ты помнишь финальный кадр картины?
- Это - да, - кивнул Панин. - Хотя я не большой поклонник слишком откровенных метафор... Да: в зеркале стоит размытое отражение человека в коричневой рубахе, с нацистской повязкой на рукаве. Оттиск недалекого будущего, которое вот уже и наплывает потихоньку на этот шумный и разнузданный кабак. Как же, помню. Я действительно не люблю слишком явных метафор, но в общем контексте она смотрится.
- Помнишь, помнишь... - поощрительно закивал Боб.
- Ремейк - материя пластичная, в том-то его и прелесть. Он допускает не только условности, не только внедрение современных бытовых реалий, но и возможности самопроизвольного развития...
Панин огляделся.
- Ты что-то ищешь? - спросил Боб.
- Ищу. Зеркало. В этот момент настолько сам себе нравишься, что хорошо бы поставить перед тобой зеркало: гляди и любуйся. И все-таки мне придется тебя разочаровать. Все, о чем ты тут толкуешь, для меня - слишком сложные материи. Нам бы, уродам юродивым, чего? Выпить бы хорошенько. Потом на девушку наскочить. А с утра попить пива. Да на лыжах покататься - если найдется поблизости какая-нибудь гора.
- Не прибедняйся! - отмахнулся Боб. - Это тебе не идет. Ты же понимаешь, о чем я говорю.
- Нет, не понимаю, - честно признался Панин. - Вот ром тропический пью. Он мне нравится. Это я понимаю. Ах, ром, аромат губ моих, мотор мозга моего, пружина сердца моего, сок крови моей, слезная влага глаз моих - Р-р-р-ом! - язык на старте слова впадает в короткую лихорадку, мелко трепеща, чтобы потом кончиком ткнуться в небо, а губы, сомкнувшись в коротком объятьи, шарахнутся друг от друга, выпуская слово на волю: Р-р-р-ом, ром, ром - божественный порок. Да, это я - понимаю.
Он долго пил мелкими глотками, смакуя напиток.
- Я в самом деле тебя не понимаю, Боб.
- Вся штука в том, что этот парень-штурмовик в коричневой рубахе в материале ремейка вполне может вышагнуть из зеркала. Вышагнуть и объявиться тут.
Теперь ясно, подумал Панин, теперь текст замыкается в жанре.
Вышагнуть из зеркала. Это означает, что евреев уже можно - на фонарные столбы, коммунистов - к стене, а негров и цыган - либо в обезьяний питомник, либо прямо в печь. Туда же гомиков и адептов загнивающего искусства, разлагающего нацию. Богатые возможности открывает жанр даже для такого сдержанного текста, как «Кабаре». Они с Мусей (с их-то умонастроениями) определенно окажутся в подвалах мрачного здания на Принцальбертштрассе, где нет недостатка в уютных бетонных камерах и мастерах своего дела.