Кстати, процесс заталкивания иголок под ногти в контексте бытовых городских реалий вполне может быть расценен как сугубо художественный акт, тут Боб прав.
- Значит все-таки - падаль?
Боб поморщился: ах, это... Ты, значит, газеток начитался. Этот парень, который раздает журналистам леденящие душу интервью, он, в сущности, полная бездарность. Ему бы не кино снимать, а в анатомическом театре работать. Прав он разве в одном: смерть невозможно сыграть. Представить... Изобразить... Ее нужно пережить - реально. И зритель обязан чувствовать реальность происходящего в кадре. На этом его прозрения и заканчиваются. Он не понимает простой вещи: покромсать перед камерой человека на куски - это даже не полдела и не четверть. Зритель должен освоиться, сжиться с героями, войти в их жизнь, узнать их, почувствовать их характеры, уловить точность бытовых деталей и пройти вместе с ними все сюжетные закоулки - и вот когда он дозрел, ему и следует преподнести на десерт смерть в натуральную величину. Ремейк в этом случае обладает двойным эффектом: все-таки классика дышит в затылок.
- Отважный ты человек, Боб.
- Да брось ты, - прохладно отозвался он. - Вы в самом деле падаль. Вы мешаете обществу нормально развиваться. Вас в любом случае следует вычеркнуть из текста - чтобы нормальным, здравомыслящим и деятельным людям легче дышалось.
- Боб, эта мысль не оригинальна, - Панин кивнул на маленький телевизор «Sony», стоявший в углу у окна. - Давай включим этот ящик и дождемся какой-нибудь новостной программы.
- Брось ты, - повторил Боб. - Тебя же не волнует, что творится вокруг.
- Это точно... Но по ящику наверняка будет репортаж с Кавказа. И за кадром, представляющем какое-нибудь разнесенное в пух и прах сельцо, диктор тебе спокойно пояснит: войска проводят зачистку села... - он помолчал. - Села, города, страны - какая, в сущности, разница. И какая разница - какими силами: омона, спецназа... - Панин отвернулся к окну и долго рассматривал влажную, поросшую мхом крышу соседней дачи. - Или твоими, Боб, силами. Важно не это. Важен ваш инстинкт. Точнее сказать, инстинкт, который перерос в образ мышления. И согласно которому все, что тебе не по ноздре, нуждается в зачистке, - он невесело усмехнулся. - И что характерно, у нас никогда не докопаешься, кто именно автор этого выдающегося творческого метода.
- Ну-у-у, - покачал головой Боб, - на место в титрах я не претендую, это верно. Да и ты тоже.
- Ну нет! - Панин решительно оттолкнул стакан, ром плеснулся на стол. - Я живу - следовательно, совершаю творческий акт. Творческий труд должен быть вознагражден - если не деньгами, то хотя бы славою на худой конец. Нет, на анонимное лицедейство я не согласен. Кстати, любопытно, отчего это именно я прошел пробы? Никак Маня помахала ручкой из Парижа? Кстати, я ее скоро увижу... Передать что-нибудь?
Боб отвернулся и долго молчал, с хмурым видом изучая книжные корешки.
- А ты полагаешь, человек должен скакать от восторга, когда у него прямо из-под венца забирают женщину? Впрочем, не в этом дело. Не в этом... - он вдруг болезненно поморщился, резко выпрямился и схватился за бок.
В этой позе он застыл на минуту - напряженный, окаменевший и почти бездыханный - он сидел, прижимая ладонь к боку, словно пытался придавить ей рванувшуюся из тела боль, но она сочилась сквозь растопыренные пальцы, а источник ее все не иссякал, не иссякал.
- Ну вот, - глухо произнес он наконец изменившимся голосом, постепенно оттаивая и отмякая. - Уже и днем прихватывает. Раньше было только ночью. А теперь, вот, и днем... Так о чем, бишь, мы?.. Ах да, почему именно - ты?
Он подался вперед и положил ладонь Панину на колено.
- Видишь ли, мне ведь безразлично - ты или кто-то другой. Панин, Иванов, Петров или Сидоров. Здесь нет ничего личного, поверь.
Панину стало немного не по себе - и от прикосновения этой узкой прохладной ладони, из которой, казалось, сочился холод, чувствовавшийся даже через джинсы, но главным образом оттого, что, вглядываясь в собеседника, от которого медленно отходила волна приступа, он понимал, что оттуда, из сумрачного пространства какой-то свирепой, оглушающей, неуемной боли, как из темного жерла длинного тоннеля, на него выходит совершенно другой, обновленный что ли этой болью человек: в новой коже, с новым лицом, голосом и взглядом... И именно этот человек обращается к нему с вполне живым, естественным и искренним «Поверь...»
Что-то не так, подумал Панин. Черт, я в самом деле начинаю ему верить.