- Пошли отсюда.
- Отстань! - резко мотнув головой в его сторону, огрызнулся Боб и опять обратился к седому: - Так вот... У меня к вам огромная, огромная просьба. Давайте не прибегать к импровизациям, выпадающим из текста оригинала.
- Пошли отсюда! - крикнул Панин. - Не слушай его. Ты же видишь, он псих. Он сомнамбула в тумане. Он не понимает, что несет.
- То есть, - продолжал Боб, не обращая внимания на реплики Панина, - не надо ничего такого... Ни тротила, ни гранатометов, пистолетов, удавок, шприцев со стрихнином и прочих внесюжетных поворотов...
Он умолк, повернулся к Панину и поднял вверх указательный палец:
- А? Что? - и с улыбкой кивнул. - Вот именно. Кулак - вот оружие немецкого пролетариата, примерившего коричневую рубашку. И пусть за ним будет последнее слово... Извини, Панин, но мы все тут актеры и мы над собой не властны. Мы не в состоянии выпрыгнуть из классического сюжета, где каждый кадр четко стоит на своем месте... Я ведь актер, Панин, - он усмехнулся. - И не только потому, что эта профессия значится в моем дипломе. Но думаю, - он покосился на седого человека, - и по большому счету. А теперь иди.
Панин решительно взял седого за локоть.
- Пошли отсюда. Он маньяк. Он же в отключке, ты видишь. У него галлюцинации.
Седой мрачно покачал головой.
- Ребята, меня позабавили ваши игры. Я, правда, не очень-то их понимаю, но все-таки... - он резким движением высвободил руку. - Но хорошего понемногу. Я пришел сюда не за тем.
- Ну вот! - рассмеялся Боб. - И тебе не стыдно, а, Панин? Коллега, возможно, не имеет художественного образования, и тем не менее все понимает... Иди, иди, не мешай. Ты все равно ничего не можешь изменить.
Глядя в пол, Панин двинулся к двери.
- Эй! - догнал его на пороге голос Боба.
Панин замер на месте, медленно повернулся на каблуках.
В спокойном и умиротворенном взгляде Боба сквозила надежда.
- Слушай... А у тебя с этой женщиной... Ну, словом, эта ваша жизнь с ней, в те моменты, когда вы оставались с ней с глазу на глаз... Вы между собой нормально отыграли этот сюжет? Без лишней отсебятины?
- Там все как надо, Боб. Там все о’кей.
- Я всегда знал, что ты талантливый парень. Иди. А то опоздаешь на свой поезд. Уезжай. Тебе в самом деле нечего делать в этом городе. Поезжай к себе в Оксфорд. Или еще куда-нибудь. Мир велик. А мы уж тут как-нибудь перетерпим, - он запрокинул голову и долго смотрел в потолок. - Нас ждет бо-о-о-льшая война. И мы ее в конце концов проиграем.
Он подошел к столу, открыл шампанское, поднял бокал и обратился к седому:
- Ну-с, коллега, я в вашем распоряжении. Приступим?
9
Панин медленно брел через двор к калитке. Пахло сыростью и прелью. В луже у ворот плавало черное перо. Должно быть, грачи прилетели, должно быть, вьют гнезда в голых кронах, должно быть, в самом деле скоро весна.
- Эй! - окликнул его молодой человек, сидевший за рулем одного из автомобилей. - Что там?
- Да ничего особенного, - махнул Панин рукой. - Все, как обычно.
- Что - как обычно?
- Снимается кино.
10
Под утро в воскресенье он опять бредил, беспокойно ворочался во сне и все бормотал:
- Нет, нельзя тут ставить поселение, нельзя...
Она выбралась из-под одеяла, подошла к окну.
Панин жил на втором этаже. Снизу, от крохотного газончика, вырубленного в асфальте, полз наверх по веревочным вантам мощный, пышно клубящийся куст дикого винограда - потому в комнате вечно стоял сумрак.
Она подняла язычок шпингалета и распахнула раму. Прохладный воздух пошатнул ее.
- Жив он, - послышался тихий голос Панина за спиной... - Не бойся, посмотри сама.
Она, как слепец, нашаривающий в воздухе мнимую опору, протянула руку, медленно опустила ее к карнизу. Ладонь коснулась чего-то сухого и жесткого, клубящегося вроде мотка кошмарно перепутанной тонкой проволоки. Нащупав пальцами одну из тонких нитей этой всклокоченной субстанции, она согнула ее - ах, обломилась... И еще одна нить обломилась, и еще одна - да нет же, нет, милый мой Панин, он зиму не пережил, такая скверная выдалась зима, то дождь, то стужа, то гололед, то оттепель, то дождь под Новый год, то снегопад апрельский: ему просто не хватило сил, и его ветви сухо ломаются в пальцах, как спички... Но вдруг она ощутила в руке толстую и слегка влажную жилу, она была податлива и эластична, изгибу нисколько не сопротивлялась, и от нее шли во все стороны побочные русла живой плоти, здоровые и сочные.
- Чувствуешь? - сказал Панин. - Ничего... Сухие черенки сбросит, на их месте новые народятся. Живучее же растение этот дикий виноград, не то что культурная лоза... Ты асфальт расковыряй, сунь его в землю, а он и примется - дикий потому что и природе не поперек...