- Подождите, оставьте вы... Я помогу.
Она развернула голову на мой голос. Набухшие воспаленные веки и глаза, излучающие боль, точно их окунули в раствор щелочи. Сомневаюсь, что она меня видела.
- Нет, не надо. Сейчас вот... - и мелко закивала в сторону вагонного окна.
На стекле лежал плотный слой серой дорожной пудры, притушивший черты человека, неподвижно стоящего у окна.
Но я ее узнал. Конечно - она, девочка, которую я как- то, странствуя по городу, нашел в подвале, помеченном предупреждением «Опасная зона».
Выходит, они наконец уезжают к маме с папой в Германию. Что ж, добрый путь.
- Хотя сомневаюсь... - вслух подумал я.
- Ась? - насторожилась караульная старуха.
- Да нет, ничего. Извините, это я так.
Я действительно сомневаюсь, что в Берлине или Кельне, Мюнхене или Бремене нет такого подвала. Наверняка есть.
Большие поселения, в принципе, мало чем отличаются друг от друга.
С подножки спрыгнула на перрон миниатюрная женщина лет сорока пяти с короткой аккуратной стрижкой и ухоженным, но крайне утомленным и совершенно бесцветным лицом. А ребятишки похожи на свою маму, отметил я, особенно Павлик. Едут, едут - только куда и зачем? Медицинские дипломы родителей там такая же пустая бумага, как здесь университетские, значит пока, в лучшем случае, есть работа санитара, и если уж совсем повезет - медсестры. Значит, еще долго придется щупать шаткие от чрезмерного употребления пива пульсы, совать в потные подмышки градусники, а в обрюзгшие, напоминающие земляничное желе, задницы клистирные трубки - тоже дело, и значит, в самом деле хорошо там, где нас нет.
Она ухватила двумя руками гигантский пластиковый чемодан и, скособочившись, повлекла его к поезду, я было дернулся помочь, но встретился взглядом с лицом, вмерзшим в стекло. Слой копоти был достаточно плотен, но я догадался, что именно стоит в ее глазах - не просьба, а скорее жесткий, истеричный окрик.
Не смей!
Не смей подходить к маме, ко мне не смей, и к Павлику, не смей подавать виду, что мы знакомы, это тебе просто приснилось.
Взрослые глаза двенадцатилетней женщины - именно так она будет смотреть на меня и через десять лет, и через двадцать, если Бог даст нам встретиться где-то.
Я понял, что приобрел еще одного врага.
Одним больше, одним меньше - какая разница.
2
Паровоз в дыму по пояс бьет копытом на пути, голубой курьерский поезд вот-вот должен отойти - отошел, разогнался, а, проскочив Голицыно, понесся, и все было давно знакомо: вспух, треснул и обрушился за спину серый и тяжелый, как слон, мост. Шарахнулся в сторону от звенящего переезда, зачеркнутого шлагбаумом, желтый домик, возле которого стоял безлицый какой-то человек в черной железнодорожной фуражке. Опрокинулась навзничь тропинка и полетел вверх тормашками пустырь, утягивая за собой длинный бревенчатый дорожный дом. Размазался - как зеленая грязь по стеклу - куст только начавшей оживать бузины, и смыло волной чей-то гараж, распахнутый, как книга - дорога все так же, с треском и свистом, рвала на части устойчивые, глубоко укорененные в земле формы жизни и расшвыривала их в полнейшем беспорядке по откосам, однако нет уже того мальчика в «техасах», что, возвращаясь, собирал осколки в прежнее целое пространство, нет и не будет...
Рано утром слева по ходу поезда проплыл собор на взгорке - мощный, фантастически красивый, он просто подавлял своими монументальными формами все вокруг.
Смоленск.
Я стащил свой рюкзак с багажной полки и вышел. Возвращался ночным поездом. Часов в шесть утра он причалил к знакомому перрону. Домой я отправился пешком. У консервного заводика, прижавшись к воротной тумбе, лежала на боку собака невнятной пегой масти. Возможно это именно та собака, которая посоветовала когда-то одной женщине пойти и повеситься. Под брюхом у нее спали щенки. Собака почуяла вторжение постороннего на свою территорию, лениво приоткрыла глаза, взгляд у нее был сонный и умиротворенный.
Дома было прохладно - отбывая в Париж, я забыл закрыть форточки.
Сварил кофе, сел у окна. Сидел, курил и ни о чем не думал.
От этого занятия меня отвлек телефонный звонок. Я поднял трубку и сказал:
- Привет, монашка, я вернулся.
Это был Венька. Он звонит узнать, куда я подевался. Он меня полторы недели нигде не может застать.
- Да я в Париж ездил. А что?
- Боб, - сказал он после долгой паузы. - Сегодня девять дней. Его нашли на даче. Он уже не дышал. Кто-то забил его до смерти.