- Я знаю...
- Откуда?.. Ты же был в Париже. В самом деле знал?
- Я немного знаком с классикой... Знал.
Я повесил трубку. Часов до десяти я сидел у окна и глядел во двор. Там в самом деле в полный рост стояло тепло, оно чувствовалось даже через стекло. Потом я оделся, сунул в карман пачку сигарет и вышел.
Я долго стоял перед дверью, время от времени звонил и ждал, что дверь отворится.
Она отворится, откроется узкая щель, перечеркнутая цепочкой, и кто-то спросит у меня закурить.
Никто не открыл и не спросил. Вот уж точно: по несчастью или к счастью, истина проста - никогда не возвращайся в прежние места. Я соврал ей тогда, я люблю Шпаликова, славный был человек, потому что нешумный, и ему повезло: после смерти его не растащили по идиотским мемуарам, не растерзали, не разнесли по клочкам все, кому не лень, он остался целым.
Я собрался уходить, но тут заметил листок бумаги, сунутый под дерматиновую обшивку двери.
Там было всего несколько слов. Кто-то случайный ничего бы из записки не понял, но я знал, куда мне идти. Я сто лет не был в этой старой публичной библиотеке и грешным делом думал, что она давно рассыпалась в прах. А если не рассыпалась, то в этом ветхом особняке располагается либо банк, либо торговый дом.
После легких препирательств на входе (я никак не мог вспомнить, что представляет собой читательский билет) мне удалось пробиться в читальный зал.
Странно, там были люди. Люди сидели за обшарпанными столами и читали. Мистическое зрелище, в реальность которого что-то не верилось. Но они в самом деле сидели, а над ними висела сосредоточенная тишина, изредка нарушаемая скрипом рассохшегося переплета.
Она стояла у высокого стеллажа и рассеянно трогала корешки томов. Вздрогнула, повернула голову и приоткрыла рот. Она явно хотела что-то сказать, но не могла.
Не могла она, не могла!
Я прикрыл глаза и все понял. Я понял, потому что вдруг отчетливо увидел эту сцену. И подумал, что нечто такое лежит за пределами реальности.
А как же полеты над гнездом? А покрывало мадам Баттерфляй как же? И как же - «нам это не грозит»?
В том тексте, который мы преодолели, из которого выдрались в кровавых лохмотьях, это выглядело примерно так же - там, в плоском экране. И так же была женщина у стеллажа, и та же тишина висела, и те же шорохи бродили под потолком. А потом женщина закричала.
О чем она кричала? Ах, да.
- Ч-е-е-рт! Я беременна!
Так кричала тамошняя женщина, с короткой стрижкой и синим маникюром. Здешняя так и стояла, приоткрыв рот, и просто плакала, медленно и беззвучно.
Я подошел, провел ладонью по мокрой щеке.
- Это правда?
Она прикрыла глаза - да - и слабо-слабо улыбнулась.
- Ну, иди теперь, - сказала она. - Ты опоздаешь.
- Куда?
Она долго смотрела сквозь меня, так смотрят, когда прощаются.
- Как куда? На поезд... Ты ведь должен уехать, - она легонько подтолкнула меня в плечо. - Так всегда бывает. А я пойду тебя провожать на вокзал. Когда поезд тронется, я подниму руку.
Я поцеловал ее в лоб и сказал, что раздумал ехать на этом поезде, потому что у него нет конечного пункта следования. И мне наплевать, кто там вышагнет из зеркала, и какая на этом вышагнувшем будет рубаха - коричневая, черная, красная или номенклатурно-голубая.
- Видишь ли, монашка, я люблю этот кабак. Я в этом кабаке у себя дома.
Она медленно перебросила косу на грудь и протянула мне раскрытую ладонь. Я нащупал в кармашке-пистончике крохотную твердую точку, вынул маленький перламутровый шарик и отдал ей жемчужину.
Она подняла руку, развернула кисть, полюбовалась.
- Ну кто скажет, что это не руки монахини?
Краем глаза я отметил, что кто-то присутствует в пространстве нашей летаргии, посторонний кто-то, присутствует и наблюдает.
Это был пожилой человек в мятом старомодном пиджаке, с полным одутловатым лицом, он сидел в конце ряда, и в глазах его стояло выражение покоя.
Потом он открыл лежащую перед ним книгу в черном лоснящемся переплете, пустил страницы веером, и в немом зале возник неясный шелестящий звук, похожий на тот, какой всего одно мгновение остается висеть в прозрачном следе, вычерченном в воздухе пролетевшей мимо птицей.