2
Она лежала на боку, поджав колени, заплетя левую стопу за правую, и на ее ягодице светилась трогательная родинка.
Обстановку мужского салона составляла широченная кровать без каких-либо излишеств вроде подушек и одеял, и, наверное, поэтому производила - лишенная привычных спальных аксессуаров - впечатление сугубо рабочего предмета, вот именно станка.
Над станком минорно горело бра, стены были упакованы все в тот же пластик, имитирующий благородный мрамор, однако этот декор сообщал обстановке в целом настроение склепа. У плотно зашторенного окна в металлической треноге покоилась кадка с искусственными цветами, какими теперь стало модно украшать офисные апартаменты; пышная синтетическая гроздь свисала почти до самого пола и с маленькой настенной полочки, встроенной в стену на уровне человеческого роста. Это все. Больше здесь ничего не было, если не считать дешевого ковра на полу, на удивление чистого, незамызганного - должно быть, мужики, готовясь к бою, снимают сапоги в предбаннике и шествуют на фронт в одних портянках.
- А что, мило, симпатично, уютно, культурно, - Панин извлек из внутреннего кармана куртки бутылку «Привета» и углубился в изучение текстов, содержащихся в наклейке.
- И что пишут новенького?
Это был рядовой голос рядовой среднестатистической женщины, никак не звучащий в унисон с тем делом, которым эта девчушка здесь занималась; он явно диссонировал с обстановкой, «станком», фальшивым мрамором, целлулоидными цветами, и с мужиками, покуривающими на лавочке в ожидании своей очереди.
- М-м-д-э... - очень содержательно высказался Панин с видом человека, страдающего мучительным пластическим недугом: незнанием, куда подевать свои бесполезные, никчемные руки; наконец он нашел рукам достойное применение, то есть открутил пробку и легонько взболтнул бутылку.
Она прикрыла глаза в знак согласия. Панин перевел взгляд на Мусю. Она кивнула.
3
Панин отошел к окну и, отстранив гардину, рассматривал открывающиеся за толстыми прутьями решетки виды. У нее под кроватью нашлась пара стаканов.
Выпили понемногу. Потом еще.
Закусывали - блинами. Она пекла это характерное речевое яство - Б-б-блин! - с интервалом в полминуты, блины слетали с ее языка пышные, в ободке хрустящей корочки, обильно смазанные маслом.
Я допустила роковую ошибку, подумала Муся, вспорхнув однажды в давние времена со своего уютного диванчика и полетев в сторону тихого скверика на Остоженке (в ту пору - Метростроевской), где перед входом в торжественный желтый дом слонялись нервные, покусывающие ногти, мальчики, и взвинченные девочки, опять-таки покусывающие - губы, ах, не сюда, не сюда, надо было приземляться, теряя с ноги сабо на высокой пробковой платформе, не к вратам института, носящего почему-то имя французского коммунистического деятеля, а лететь в сторону тесных репетиционных зальчиков, где юношей учат представлять датского принца, а девушек - Офелию... Я слишком просто, доверчиво и бескорыстно впускаю в себя постороннего человека - и живого и книжного - оттого мне иногда тяжело приходится в жизни: говорить с чужого голоса, носить наряды с чужого плеча, чувствовать на щеках чужие слезы, и чужую в сердце боль носить не так просто, особенно же скверно, когда в черном и пустом, как космос, зале, поблизости от конуса желтого света, парящего в невесомости, вдруг вспыхивает чей-то резкий и хлесткий, как нагаечный удар, голос: «Стоп-стоп-стоп, все не так!»
Дар перевоплощения на самом деле сродни мучительному недугу, вечно тебя кто-то лепит, комкает в жестких пальцах, как податливую глину, а потом, внимательно следя из черного космоса за точностью жеста, сценического движения и интонации, в самый неподходящий момент ставит подножку: «Стоп! Все не так! Начнем сначала!»
С начала, б-лин, так с начала, пусть жирный занавес с шипением отползает в сторону, выстраивая на правом фланге тяжелые плюшевые складки друг другу в затылок, и освобождая пространство сцены, декорированной под интерьер деревенского дома, и вот она - я - б-лин, ползаю на карачках, протирая влажной тряпкой пол, а мамка сидит возле печи, уронив руки меж коленей, и нудит, нудит, нудит... Ты б в город, что ли, подавалась, дура, там, может, в люди выйдешь... А неохота мне в люди, мне и тут, в себе, хорошо, на деревенском свежем воздухе. Мамка-то всю жизнь на ферме дояркой отбарабанила, дура, коров за сиськи таскала, а больше она ни черта, б-лин, не знает, встает впотьмах, тащится на другой конец деревни к своим буренкам, а возвращается в дом чуть живая, садится на кровать и смотрит в одну точку, а потом, как набитая ватой кукла, тихо валится набок. Сапоги с нее снять, это уж моя, б-лин, забота; отлежится, отстонет, к вечеру опять соберется: полы в правлении мыть. И возьми она как-то, да и не встань, ой, девочка, говорит, видно, тебе придется в контору собираться, там мороки немного: пол вымести, корзины с бумагами опорожнить, да протереть все влажной тряпкой... Вот я, б-лин, и пошла, дура, вымела, прибралась, давай потом пол протирать, сперва в приемной, где на столе телефон и машинка, потом в кабинете директора, где лакированный стол буквой «ТЭ», в пепельницах окурков горы, и на полу пепел везде, мужики, б-лин, заседают, и нет, чтобы пепел куда надо трясти... Ползу раком задом наперед, чувствую, ай, что-то не так туг, да, директор в дверях стоит и на меня пялится: ты чего тут? А того, что мать, б-лин, захворала, вот я и корячусь тут раком, а он: это хорошо, что раком! - и застежку на штанах - р-раз! Мужик он у нас здоровый такой, ручищи, как клещи, орать любит, кулаком по столу стучать, боятся его у нас все, и я конечно боюсь, стою, мычу, как корова, а он тем времени - и достает. Мне прежде-то такое видеть не приходилось, откуда, двенадцать лет мне. Было дело, правда, как-то на пруду видела, там пацаны наши купались голые, ну так это издалека, да и куда пацанам до директора, у него эта штука как у быка, и ни черта потом не помню, больно только, жуть, как будто меня напополам раскалывали, черт его знает, б-лин, сколько на полу провалялась, пока в себя пришла. Директор говорит: завтра опять придешь пол мыть, я тебя заместо матери на Полставки оформлю, а сболтнешь кому - башку быстро отверну... Куда деваться, стала работать. Однажды он на столе газету расстелил, полезай, говорит, на стол, дура, и мама дорогая, куда он только потом лазать не заставлял, однажды даже на дверь загнал - уцепилась кое-как, подтянулась, ноги на ручки забросила, вишу, а он наяривает. А то вызовет кого-нибудь на ночь глядя в контору, бригадира или еще кого-нибудь, меня под стол загонит - стол у него тяжелый такой, с двумя тумбами, а спереди глухая стенка, я там, в деревянном ящике, едва помещалась. Ну, бригадир приходит, директор на свое место усаживается, и давай бригадира крыть, а я тем временем под столом должна ему... Ну, в общем, понятно.