- Как это к кому? - бросил он через плечо. - К диаволу, к кому же еще.
Нотариус звонко расхохотался - с чисто детской неподкупной искренностью и беспечным азартом; автомобиль дрогнул и рванул с места в карьер, посвистывая покрышками, но прежде, чем он унесся и растворился в сером, напоминающем ленту влажного картона, полотне трассы, Панин заметил, как левая ладонь водителя облизала висок и поцеловала макушку.
8
Он вернулся за руль. Машина заглохла. Это значит, что они могут застрять здесь, на пустынном участке шоссе - его «жигуль» заводится с трудом. Так и есть, стартер истерически визжал, двигатель не запускался.
- Свечи ни к черту...
- Свечи? - приглушенным голосом переспросила она. - Ах, да, да... Знаешь, Панин, там в церкви я ведь две свечки поставила.
Он медленно повернулся в ее сторону. Она смотрела на уходящую к горизонту серую нитку трассы.
- Стало быть, мы с тобой одной крови, монашка?
- Вот именно, - согласилась она. - Твои поминки, чисто настроенчески, пришлись очень кстати. Я попала на них прямо с Театральной площади.
- В Большой ходила? А что там давали? Оперу или балет?
- Там не давали, там отбирали... Последнюю надежду.
Толпа, взявшая истукана в осаду гранитного Маркса,
была не слишком многочисленная; народ сбивался в кучки, обменивался мнениями, отдельные суверенные личности слонялись от одного полемического кружка к другому, бесхозные, унылые и неприкаянные. Какой-то энергичный вожак призывал публику к единению и необходимости создавать инициативные группы.
Она дышала на застывшие ладони - тщетно, наверное, дыхание заледенело; с тем же успехом пробовал обогреться соседствовавший с ней человек в короткой болоньевой куртке, знавшей, судя по обтрепанным манжетам, лучшие времена; тощ, тонконог, остронос - напоминает цаплю с сизым застывшим клювом.
- Что это он? - послала кивок в сторону оратора.
- Да это какой-то деятель из ассоциации вкладчиков или как там эта шарашка называется... - тыльной стороной ладони осторожно дотронулся до носа, промокнув вспухшую на самом кончике каплю. - Кажется, дело идет к созданию партии.
- Значит, партия... А партия любителей - чего?
- Трудно сказать, - отозвался он. - Возможно партия любителей онанизма... - и осекся, бросив короткий взгляд на собеседницу, и трогательно смутился: - Извините.
- Да что там! Вы правы, это в самом деле очень напоминает онанизм. А вы к какой партии тяготеете? Любителей пива?
Усмехнулся, зябко поежился, натянул плотнее черную вязаную шапочку.
- Пива? Ну нет, по такой погоде я тяготею к какой-нибудь более крепкой партии.
Он вытащил из-за пазухи плоскую бутылочку с наклейкой «Metaxa», протянул мне, я отрицательно покачала головой.
- Зря... А я глотну. Согреюсь, - заметил мой интерес к экзотической фляжке. - Да нет, конечно, там не греческая жидкость, там бренди болгарский. Дешево, а с другой стороны, вроде, интеллигентно, - помедлил, смакуя маленький глоток. - А вы откуда?
- Я-то?.. Из «Чары», - смысл реплики дошел с некоторым опозданием; занятно; прежде говорили: «я из аспирантуры», «я из академии наук», «я из библиотеки иностранной литературы», «я из театра».
- А я из «Тибета»... У вас там много лежало?
- У меня там лежало - все.
Задуло еще крепче. Человек в болоньевой куртке поднял лицо и, обращаясь к Аполлону, несущемуся на них во весь опор с фронтона Большого, очень внятно и отчетливо изрек заветное.
- Это пиздец, - изрек он.
На этот раз он нисколько не смутился, напротив, как бы настаивая именно на том, что слетело с замерзших губ, он долго вглядывался в ее глаза и, медленно моргнув, добавил:
- Полный.
Потом, столь же медленно опуская веки, точно не желая их более поднимать вовсе, присовокупил:
- И окончательный.
Где эту бабочку носило потом?
Изредка она выплывала из сомнамбулического транса, вернее сказать, как однажды обмолвился классик с холодной, как у рыбы, кровью в жилах - раскрывалась как глаз - посреди города.
Раскрылась - в каком-то сыром подземном переходе, отделанном белой, с черными прострелами, кафельной плиткой (напоминает долгую ленту березовой коры) и состоящем из обширной лужи по центру, тусклого, задохнувшегося неонового света, шуршания чьих-то торопливых ног, заскорузлой и пустой ладони нищего и тяжелого дыхания облезлого баяна; и слепой музыкант с одутловатым, немыслимо и нелепо умиротворенным лицом, восседающий в жеваной солдатской шинели на деревянном ящике, и сам инструмент страдали хронической астмой; раскисшие меха хрипло, с натугой перемалывали сырой воздух, исторгая из перламутрового ящика бодрую, аллюром скачущую мелодию: мы крас-с-с-ные кавалеристы и про-о-о-о нас!..