Древний человек с угловатым лицом, в черном, похожем на надгробный обелиск, пальто чутко вслушивался в песнь о будёновцах, в глазах его ясно читалось желание кинуть ногу в стремя, пустить галопом доброго боевого коня, да и порубать шашкой к чертовой матери все, что подвернется под твердую и безжалостную руку.
Вот этот торгашеский лоток, например, порубать, где царит шмоточная куча-мала, где бледнолицые тайваньские кофточки беззастенчиво обнимаются с темнокожими турецкими пиджаками и вянут в их варварских объятиях, а чашечку немецкого бюстгальтера лапает китайская перчатка, яркая, как попугай с острова Ява, и полыхает бордовый картонный мундир презерватива «Vulkan» - все порубать и эту полупрозрачную руку с тонкими пальцами тоже.
Рука застыла над вакханалией тропических цветов и оттенков, потом она рассеянно спланировала вниз, недоуменно тронула бордовую коробку и тут же отпрянула, устыдившись.
Это была качественная ухоженная женщина лет двадцати пяти. Под ее темными и умными глазами, лежали легкие тени душевной усталости.
Засим Муся закрылась, как глаз, и открылась вновь в каком-то проходном дворе. Неподалеку от разоренной голубятни, на черном и скользком, сбросившим за ненадобностью чехол коры, дереве, на обрубке ветви, скалящейся в месте излома острыми занозами, висело пальто.
Поражала самоубийственная поза его - если конечно это понятие применимо к тяжело колыхавшемуся на ветру, насквозь промокшему тряпью.
Оно висело, слегка свалив книзу левое плечо, и поразительно походило на человека, воспользовавшегося суком и веревкой, чтобы свести счеты с жизнью. Ей показалось, что она медленно прорастает в это тряпье. Чувствовала, как проталкиваются в набухшие от влаги рукава, ее руки, и спину обжигает холодный поцелуй влаги, плоский и обширный, и по шее разбегается щекотка от прикосновения свалявшегося грязно-желтого воротника.
- Впечатляюще!
Она вздрогнула, обернулась.
Это был прилично, несколько даже торжественно одетый человек лет тридцати пяти: под распахнутым кремовым пальто виднелся элегантный серый костюм.
Белая сорочка, галстук.
- Впечатляет, - подтвердила, - я, собственно, собиралась примерить этот макинтош.
Он театрально приподнял бровь.
- В том смысле, что сначала этот, а потом - деревянный.
- Я догадался... - поджал губы, взял ее за локоть. - Вам себя не жалко?
- Жалко? Нет. Какой смысл себя жалеть? Жалеть тебя должен кто-то другой.
- А такого другого нет? - догадался он. - И никто не вспомнит?
Возможно, мама вспомнит - но не раньше, чем через год. Она навещает раз в году, а то и реже. А больше навещать некому.
- Это очень хорошо! - непонятно почему оживился он и, подхватив под локоть, властно повлек вон из самоубийственного двора. - Очень!
Они миновали обширный сквер, замысловато разграфленный прогулочными дорожками; очень высоко, в раскачанных ветром верхних этажах древесных крон черными кульками висели вороны, они беспокойно, бездомно кричали, и этот острый, дробящийся на мелкие осколки крик сыпался им на голову, как бутылочное стекло.
- Постойте, - сказала она. - Я от холода соображаю с трудом... Чего хорошего в том, что ты никому не нужен?
- А чего плохого? - глухо отозвался он, рассматривая ворон.
Минут через пять они очутились в уютном, хотя и несколько кособоком дворе, в тылу массивного красно-кирпичного дома, ее спутник задирал голову, всматриваясь в окна на третьем этаже, примыкающие к пеналу лифтовой шахты.
- Странно... Говорили к пяти собираться. Света нет, наверное, еще не прибыл покойник, - быстро глянул на часы. - Ничего, подождем.
Ждали минут двадцать. Наконец во двор вполз обшарпанный красный «жигуль», из машины выбрался крепко сбитый человек выше среднего роста, слегка сутулившийся; лицо неподвижное, каменное.
- Боб? - нахмурившись, спросил он. - Тебя каким ветром сюда занесло?
- Сколько лет, сколько зим, - усмехнулся ее спутник. - Мне Викентий сказал, что сегодня поминки.
- В самом деле, давно не виделись... Ладно, пошли. Сейчас уже все соберутся.
Поминки так поминки, успела подумать она, вполне по настроению мероприятие.
- Сигаретки не найдется? - спросила она.
Хозяин машины усмехнулся, сунул руку в карман куртки, извлек оттуда красную пачку «Sovereign».
- Славно, сто лет не курила нормальный английский табак.
И только потом, когда все собрались за столом, во главе которого восседал хозяин этого странного дома, где зеркало занавешено черной вуалью и остановлен ход старомодных настенных часов, прочла в его взгляде: