Панин, перебросив руку через кресло, развернул корпус, высматривая, есть ли за ними свободное пространство, чтобы сдать назад, подальше от театра боевых действий:
- Не исключено, что красный цвет действует на них как на быка...
Ах, да, у нас ведь тоже красная машина, сообразила Муся, почти совершенная копия той, которая подвергалась экзекуции, разве что сильно запыленная.
Места сзади не было, они оказались просто впаянными в застывший железный поток, и путь к отходу им перекрывал тупорылый рыжий мусоровоз.
Пока они рассматривали возможности ретирады, владелец провинившегося автомобиля успел выбраться из наполовину отбитого автомобиля и отбежать назад.
Он застыл буквально в метре от Панинской машины и, выкинув вперед левую руку, - то ли просящую о чем-то вандалов, то ли предостерегающую - что-то исступленно орал.
- Что это он, а?
Панин изумленно покачал головой.
- Дела... Похоже, этот парень из милиции. Если верить корочке, которой он размахивает. Вон в левой руке, видишь?
Она не видела. Зато видела кое-что другое: свободная от миротворческих жестов правая рука медленно опускается за пазуху, и секундой позже в ней возникает черный лоснящийся длинноносый предмет. Наконец и Панин обратил на него внимание; он обрушился на Мусю, смял, как конфетный фантик, придавил. В щеку ей впился рычаг «ручника».
- Тихо-тихо-тихо-тихо! - пулеметно выпалил он. - Лежи и не дергайся.
- Лежу...
- Вот и лежи.
В этот момент грохнуло. Потом еще и еще.
Некоторое время в ушах стоял звон. Звуковую природу близкого выстрела она почему-то представила себе в форме плотного разрастающегося шара, который, достигнув нужного объема, раскалывается пополам и выплескивает из себя матовое вещество звона, затекающего очень глубоко, на самое донышко ушной раковины.
- Что это такое? - ватным голосом спросила она, приподнимая голову.
- Стреля-я-я-ли... - меланхолично отозвался Панин, талантливо исполнив крылатую фразу Саида, привыкшего жить под белым солнцем пустыни.
Сквозь какофонию пробился наконец особый звук, изогнутый синусоидой, - милиция скорее всего.
Она поднялась, потерла занемевшую от лежания на стальном «ручнике» щеку.
- Теперь синяк останется...
Молодой человек в черной куртке лежал, как кулек, посреди проезжей части в луже крови. Над ним стоял, нервно массируя висок собранными в щепотку пальцами, пилот красных «жигулей».
Лежащий на дороге никаких признаков жизни не подавал.
Подъехала «скорая». Доктор присел на корточки, поколдовал над парнем немного, махнул рукой.
Тело укрыли белой простыней.
Из-под простыни торчали черные ботинки и сочилась струйка крови, собиравшаяся в обширную лужу.
Муся поискала глазами, где второй.
Он полз по парапету, волоча за собой кровавый след. Его медленное, на пределе сил, движение чем-то напоминало рисунок волны: отжавшись от земли, он подтаскивал себя вперед и падал - поднимался и опадал, поднимался и опадал - наверное, его ноги сковал паралич, и он тащил свое большое спортивное тело на одних руках и глядел Мусе прямо в глаза.
Она закрыла лицо руками, ткнулась лбом в крышку «бардачка» и потому могла разве что слухом следить за развитием событий: вот с воем подкатила еще одна скорая, раненого наверное, отволокли в машину, а второго упаковали в пластиковый мешок и пристроили туда же, под бочок к товарищу... «Скорая», судя по быстрому затуханию характерного сигнального воя, понеслась, презирая моргание светофоров к какому-нибудь приемному покою, мимо прошуршали шины, потом еще и еще, и наконец чья- то ладонь погладила ее по затылку.
- Это ты, Панин?
- Я, кто ж еще...
Нет, мертвого не увезли, он лежал под белой простыней на дороге, выставив напоказ свои черные, на толстой подошве ботинки, возле которых стояло кровавое пятно, очерком напоминавшее континентальный контур Африки.
Во рту Панина тлела сигарета, хоботок пепла обломился, обрушился на лацкан куртки и серой лавинкой устремился вниз.
- Ты что, Панин?
- Да так, ничего, - выплюнул фильтр в окошко, включил зажигание. - Недавно я у него занял, - и кивком указал на простыню, - а вот отдать не успел.
- И много занял?
- Да нет... Банку пива. На пляже как-то. Летом.
Они крайне медленно огибали распластанного на мостовой человека, от которого остались одни эти черные ботинки, нелепо торчащие из-под простыни, да лужа крови, которая пока еще, наверное, живая, еще теплая.
Скоро она остынет, и ее начисто слижут с дороги автомобильные шины.