- Господи, на кого я стала похожа... - и опускается на пуфик.
- На бабочку, - сказал он, присев на кровать. - Иди сюда.
- Еще не вечер... - возразила она.
- При чем тут вечер? - он лег на спину и забросил руки за голову. - При чем тут вообще время? Иди, я тебе кокон из одеяла сооружу. Будешь лежать и спать.
- Долго?
- До тепла.
2
Она дышала теплом в ухо, тронула горячими губами щеку, оставила на ней сухой след сдержанного братского поцелуя, прислонилась лбом к плечу, задышала ровно, успокоенно, возможно заснула. Он осторожно отодвинулся, сел на кровати, откинул одеяло.
Она лежала в странной, не вполне для нормального человека удобной позе - полу на боку, полу на груди, утопая лицом в подушке и вытянув руки вдоль тела. Чернильная синь, сочащаяся от окна, стекала по бедру и густела, наливалась чернотой в маленьких, сложенных лодочкой ладошках.
Какой-то ночной дальнозоркий автомобиль, медленно прокативший под окнами, втолкнул в комнату полукруг прохладного, со стальной начинкой, галогенного света, тут же впитавшегося в стойку оконной рамы. Этот всполох дотянулся на своем излете до кровати, облив ее причудливой цветовой влагой - всякий мало-мальски сведущий в энтомологии человек наверняка бы саркастически скосил рот: ну нашли чем удивить!.. обычный тривиальный экземпляр из семейства волнянок - ее грешно с какой-то еще бабочкой спутать!
Он укрыл ее одеялом, поправил подушку. Стараясь не поднимать в потемках излишнего шума, он пошарил на нижней полке сервировочного столика и нащупал там среди тарелок, кастрюлек и каких-то еще кухонных емкостей нечто стеклянное, приятно ласкающее ладонь плоской фляжечной формой.
Перебирая в уме возможные варианты - «Смирновская»? «Финляндия»? Джин? - он извлек посудину с полочки, поднес ее к глазам, ознакомился с наклейкой и шепотом послал немыслимые проклятия на голову ни в чем не повинной Муси, погруженной в глубокий сон.
Это был «Биттнер».
Он сделал большой глоток прямо из горлышка - хорошо пошло; травяной привкус чувствуется, но терпеть можно.
Повторил - очень, очень хорошо.
Ах, Биттнер, шептал он, аромат губ моих, энергия крови моей, бальзам души моей и именины сердца - язык, с разбегу ткнувшись в зубы, отлетает к небу: Бит-т-нер, Биттнер, Биттнер...
- Надо же, ты оказывается, умеешь петь...
Панин вздрогнул. Он был уверен, что Муся спит. Впрочем, на то она и Lymantria monacha, чтобы видеть и слышать во тьме - маленькая бабочка, сестра ночи.
- Я пел?
- Что-то вроде того... Что-то про Биттнер напевал.
- Ах, вон что. Тогда понятно. Жаль, что я не тот классик с холодной, как у рыбы, кровью, о котором ты как-то вскользь упомянула. Я бы не напел, а воспел - любовь. Любовь глубокую, трепетную, сокровенную.
- Лолита? - усмехнулась она.
- В каком-то смысле... С той лишь разницей, что моя Лолита размножена во множестве сортов: «Московская», «Столичная», «Старомосковская», «Привет», «Смирновская», «Абсолют», «Асланов», «Демидов», «Финляндия» - у моей возлюбленной десятки ипостасей, и в каждой своя душа, свой характер и темперамент.
- Ложись, погрей меня... Холодно мне, холодно.
- Знаешь, я хотел тебе сказать...
- Скажи.
- Тебе в самом деле не грозит залететь?
- Я же тебе говорила. Нет, не грозит. А к чему ты опять про это?
- К тому, что мне от тебя ничего не надо. Абсолютно ничего.
Мысль сформулирована грубо, на зато честно, подумал он.
Ничего такого не надо, что влечет за собой неизбежное врастание - в эту странную обстановку ее комнаты, где живет безалаберный какой-то неуют, в эти идиотские створчатые зеркала, старый потолок, высокий, опирающийся на пышный лепной бордюр, в засохшую герань на окне - это врастание опасно тем, что не имеет отчетливых внешних признаков.
- Не бойся. Мне от тебя тоже ничего не надо, - в ее усмешке чувствовался горький привкус. - Ничего.
- Ты это серьезно?
- Конечно... Ты же скоро уедешь. В тот город, где солнце на бульварах и женщины похожи на женщин, а не на полуживых бабочек... Ты поедешь на поезде?
- Да, до Варшавы сначала. А потом дальше.
- Я тоже не люблю летать на самолетах. Люблю железную дорогу. Ее голоса, запахи ее... Люблю кричать под мостом, а почему - не знаю.
Встала, прошлась по комнате, зажгла ночничок, уселась на диван, опустила голову. На лицо, как занавес на сцену, наехали полы роскошной с пепельным отливом, шевелюры.
- Ничего, - голос звучит из сценических глубин глухо и скорбно. - Ничего мне от тебя не надо, - подошла, поцеловала его в подбородок, коротко, как целуют брата. - Не стоит брать в дорогу лишний багаж, ведь так?