Вот и славно, подумал он. Тебе ничего не надо от нее. Ей - от тебя, на сегодняшний день это самая устойчивая связь, какая только может существовать между мужчиной и женщиной, таков нормальный, невычурный, без натужного выпендрежа, роман конца двадцатого века. Он хорош тем, в первую очередь, что честен; пожалуй, именно в каком-то таком романе можно выжить, все остальные ипостаси жанра мне уже не потянуть: ни авантюрную, ни куртуазную, ни романтическую, ни сентиментальную, да, положа руку на сердце, эти пресловутые «Цветы сливы» мне тоже не поднять, максимум, на что я способен, - так, эпизод, ну, может быть, короткая глава, да и то, если выпью.
- Кстати, - оживился он. - Выпить у тебя ничего не осталось?
Он нащупал на тумбочке пачку сигарет, поискал спички.
- Дай рюкзачок, пожалуйста. Вон он, около зеркала. Там должна быть зажигалка.
Высыпал содержимое на пол; содержимое - это сильно сказано: мелкая табачная крошка, старая записная книжка, напоминающая в профиль колоду измочаленных карт, пустая пластиковая коробка из-под «Тик-така», почти выдохшаяся зажигалка с изображением Девы Марии.
- Господи, что это? - спросила она, рассматривая зажигалку.
- Да их полно в ларьках, - отозвался Панин. - Мы ж возвращаемся наконец в лоно церкви. Вот какой-то очень толковый человек и решил наконец проблему коммерческого применения библейских персонажей, украсив зажигалки изображением апостолов и великомучеников. Особым спросом эти библейские кресала, насколько я понимаю, пользуются у бандитов и проституток, - он пожал плечами и добавил: - Что, наверное, в порядке вещей.
Потом вывалились походная зубная щетка в пластиковом пенале, пара телефонных жетонов и коричневый кошелек, принявший от привычки лежать в заднем кармане джинсов форму согнутой ладони, протянувшейся за подаянием.
В лице Панина вдруг возникло выражение озабоченности. Он перевернул рюкзачок вверх дном, потряс, однако ничего кроме мелкой табачной крошки добыть ему оттуда не удалось.
- Дело швах, - хмуро заключил он. - Где-то я посеял права. Хорошо еще на гаишника не напоролись... Черт. Наверное у тебя на даче оставил.
- А зачем ты их вынимал?
- Да черт его знает. Может, когда жемчужину твою искал. Ничего, завтра смотаемся. А пока я намерен грустить и скорбеть... Надо же, е-мое, права посеять. Ладно, зальем горе.
Он поднял с пола свой кошелек.
- Не так чтобы много... - сосредоточенно пересчитывал он растрепанные купюры, - но на два «Слънчева бряга» хватит. Я мигом, одна нога здесь, другая там...
- Не зарекайся, - улыбнулась она, припомнив его давешнее предостережение. - Накаркаешь.
3
«Накаркал», - с тоской признался себе он.
Негр напал на него неподалеку от метро. Минут пять они выясняли отношения на доступных языках, на языке Шекспира главным образом. Когда эта черная глыба налетела на него при выходе из подземного перехода, фамильярно толкнув в плечо, и начала чрезмерно, на итальянский манер, жестикулировать и изрыгать из гигантского рта жаркое дыхание Сахары, он вежливо отстранил его ладонь цвета кофе с молоком и сдержанно парировал его навязчивые приставания знакомой всякому интеллигентному человеку репликой:
- Fuck away!
Язык Шекспира никаких ответных добрых чувств в собеседнике не пробудил. Напротив, он продолжал фонтанировать клокочущими гортанными звуками, в которых если и можно было уловить качество человеческой речи, то очень и очень причудливой.
Панину казалось, что он разговаривает на каком-то своем личном наречии, существующем в единичном экземпляре. При этом негр бесцеремонно лапал его гигантскими баскетбольными ладонями, и норовил ласково погладить по щеке. Опрокинув урну, битком набитую пустыми пивными банками и окровавленными бумажными тарелочками из-под хот-догов с кетчупом, они шарахнулись к широкой и яркой, роскошно укомплектованной витрине ночного киоска, на козырьке которого красовалось извещение о круглосуточной выдаче всем желающим горячей пиццы.
В узком проеме между амфитеатром восходящими полками Панин краем глаза отметил бледное, с полуобморочным выражением лицо палаточника лет двадцати двух.
Быстро скалькулировав в уме возможные объемы урона - если черно-белая фигура, напоминающая старый эстрадный номер «нанайская борьба» - въедет в хрупкую витрину, он не нашел ничего лучшего, как согнув ногу в колене, резко толкнуть ее вверх.
Его туземный брат издал некий гиппопотамовый звук, согнулся и вцепился в ушибленное место. Его лицо - глаза с голубоватым отливом белков, ширококрылый, как стервятник в момент посадки, нос, узкий лоб и впалые щеки - превратились в один гигантский рот, чья ослепительная розовость, беззащитность, мягкость и влажность вызывали совсем уж неприличные ассоциации.