Роста он был среднего; белая шерстяная шапочка сидела в обтяжку, да к тому же имела откровенный фасон с закатанным в трубочку рантом, так что в потемках можно было предположить, что наш российский негр использует в качестве головного убора известное противозачаточное средство.
Гардероб его составляли замызганная болоньевая куртка, голубые джинсы с рваными ранами на коленях да истрепанные отечественные кеды. Он был худ, жилист и, чувствовалось, достаточно силен физически.
Паренек в палатке, испуганно косясь в сторону опасной уличной сцены, что-то горячо и страстно нашептывал в черный пенал портативной рации. Очень мило, подумал Панин, сейчас сюда прибудет охрана, и из нас приготовят начинку для пиццы: будет чем закусить завтра гражданам, собирающимся здесь попить пивка.
Туземный брат не собирался возобновлять полемику, присев на высокий парапет подземного перехода, он тонко заскулил. Панин хотел было отлить какую-нибудь хорошую фразу на твердой и прохладной, как лоб покойника, латыни, но что-то его остановило.
Рыхлым пятнистым ромбом падающий от витрины на грязный асфальт свет дотягивался острым углом до ветхого расквашенного кеда, голосом проснувшегося в ночи младенца - уай-уай-уай! - заскулил вдалеке чей-то автоаларм, его поддержала сторожевая собака на огороженной металлической решеткой стройплощадке, и Панин почувствовал - что-то между ними произошло - и поднял глаза.
Негр стоял с протянутой рукой, в его согнутой лодочкой ладони стояла молочно-кофейная лужица.
В заднем кармане джинсов у Панина было несколько сотенных бумажек, оставшихся от покупки бренди. Он положил их в протянутую ладонь, свернул с горлышка черную пробку, протянул негру.
Тот кивнул и, широко распахнув рот, не прикасаясь губами к горлышку, влил в себя основательный глоток.
Краем глаза Панин отметил, что их уединение вот-вот будет нарушено.
От троллейбусной остановки, где медленно вращался стеклянный куб, в плоскостях которого разжиревшая и слегка обрюзгшая «Машина времени» рекламно скалилась, изображая трогательный адюльтер с фирмой «Toshiba», к ним двигался страж порядка.
- Как тебя звать? - спросил он собутыльника на языке Толстого и Пушкина.
- Сикоко Мамаду, - широко улыбнулся негр.
- Атас, Сикоко!
- Да! - быстро отреагировал он, затравленно завертел головой, и как-то неловко, на типичный женский манер выбрасывая вперед ноги, побежал в узкий проход между строительной площадкой и угловым домом.
- Шапку сними, дурак! - крикнул Панин ему вослед.
- Документики! - кто-то дернул его за рюкзачок.
Это был сержант лет двадцати с сочным здоровым румянцем на щеках, затушевать который не удавалось даже сумеркам. Он ждал, лениво гоняя спичку из угла в угол рта. Паренек в палатке по-индюшачьи двинул головой - толкнув вперед острый подбородок и тут же втянув его на место: дескать, вот так, приятель.
- Корову пасешь? - спросил Панин, запихивая бутылку в рюкзак.
- Чего? - сержант выплюнул спичку. - Какую корову? - Как это какую? Священную... Говорят, частная собственность - это священная корова. Во-первых, ее надо охранять, а во-вторых, регулярно доить. А то она захворает маститом.
Сержант подтолкнул его под локоть.
- Документов нет, значит, пошли.
- Пошли, - Панин двинулся первым, сцепив на тюремный манер руки за спиной. - Знаю... Шаг вправо, шаг влево... Знаю.
Впрочем, охота к приключениям у него пропала. Он полез во внутренний карман куртки за паспортом. Без паспорта на улице теперь появляться нельзя.
Подышав на застывшую руку, сержант принял документ и подвинулся ближе к свету и принялся за его изучение, время от времени перебрасывая быстрый взгляд с фотокарточки на оригинал. Наконец захлопнул бордовую книжечку и на секунду задержал ее в руке, как бы взвешивая, на какую сумму она может потянуть.
Похоже, он пришел к заключению, что ни на какую.
- Ох уж эти мне!.. Гоняем их гоняем, а они опять за свое, черножопые.
- Да я не заглядывал.
- Что? - угрюмо переспросил он. - Куда?
Панин объяснил, что не заглядывал этому негру в задницу, поэтому не берется утверждать, какого именно она у него оттенка.
- Ладно, иди, раз ты местный, - милостиво разрешил страж порядка.
Панин отошел к киоску и вернул хозяину его индюшачий жест: моя милиция меня бережет!