- Ну-ка, ну-ка, ну-ка! - требовательно постучал он ручкой по столу. - Я что-то не понял. Еще раз.
Я поднял глаза в потолок. Да, дело было в открытой кафешке, каких полно в этом городе, мы попали туда случайно, присели за столик перевести дух, говорили о чем-то несерьезном - так вот, за одним из столиков сидел негр в шляпе, он смотрел в пространство и глупо улыбался, а компанию ему составляла крупная женщина с маловыразительным лицом, проститутка скорее всего...
- Проститутка? - нахмурившись переспросил он. - Откуда ты знаешь?
Я открыл было рот, чтобы сообщить - откуда - но тут же прикусил язык, мельком взглянув на фотографии.
Теперь на него в самом деле было страшно смотреть. Но лицо сохранилось, я его узнал, это в самом деле был мой чернокожий собутыльник, несчастный беженец, без паспорта и прописки, без дома и того, что принято называть родиной, без мамы и папы, и его никто нигде не ждал - ни той ночью, ни в этой жизни вообще.
- Это мог сделать только клинический психопат... А где его нашли?
- Где-то в Одинцовском районе, там есть заброшенная промышленная свалка, на ней и нашли, совершенно случайно: какой-то выживший из ума престарелый изобретатель, домашний Кулибин, ковырялся в груде металлолома, добывая для своих трудов железки, и наткнулся на него.
- Одинцовский район? Кажется, это по Белорусской дороге. Далековато от Агапова тупика...
Возможно, он угадал ход моих мыслей. Встал, прошел к окну, в черном стекле отпечатался его мутноватый размытый профиль.
- У них тут неподалеку, ну, у всех этих подпольных эмигрантов, гнездо было что ли... Место сбора. Вот нам и забросили, - он кивнул в сторону стола, где по-прежнему лежали эти кошмарные карточки.
Да-да, припоминаю: минутах в пяти отсюда ходу, на той стороне улицы, за метро, напротив старых краснокирпичных бань, эти чернокожие беженцы в самом деле собирались; целыми днями толкались они на газоне, совершенно вытоптав траву, энергично жестикулировали, шумели и о чем-то своем громко, гортанными варварскими голосами; народ шарахался от этого распространяющего тревожную ауру сборища; в последнее время их что-то не видно, наверное, милиция разогнала, приняв за лиц кавказской национальности, или сами разбрелись по степным просторам, мерзнут, болеют и тоскуют по своим родным саваннам.
- Есть один нюанс... - он вернулся за стол, сгреб фотографии, сунул их в папку.
- Еще один? - сглотнул я горькую слюну. - На мой вкус, вполне достаточно.
Он оставил это замечание без внимания.
- Эксперты говорят, он довольно долго жил. И даже тогда, когда кто-то копался в его кишках, - жил.
К счастью, от развития этой аппетитной темы его отвлек звонок - тренькнул на столе зеленый аппарат, странный какой-то, кастрированный, без наборного диска, скорее всего - внутриоколоточная связь. Он слушал ровно столько, сколько необходимо, чтобы впитать короткий и решительный приказ, ответил: «Иду!», запер ящики стола, сунул папку в сейф, покосился на водку, махнул рукой - забирай свое добро! - и вышел.
Я моментально отвинтил белую пробку и глотнул. Перевел дух, глотнул еще, протянул бутылку Мусе, она никак не отреагировала, похоже, впала в транс.
Он отсутствовал довольно долго. Вернувшись, молча уселся за стол и тупо уставился перед собой; что он столь тщательно рассматривал, оставалось неясным, стол был девственно чист и пуст, как самая пустынная из всех пустынь.
- Можете идти. - Голос его потяжелел килограммов на пять, не меньше.
- Что-то стряслось? Чеченские танки в городе?
- Танки? - переспросил он задумчиво. - Да нет, до этого пока не дошло. Но поезда в метро уже взлетают на воздух. Иди... У меня предчувствие, что в ближайшем будущем нам будет не до юродивых вроде тебя.
- Жаль. До меня уже давным-давно никому нет дела. Вы первый, кто проявил ко мне хоть какой-то интерес.
- Ничего, Бог даст, свидимся как-нибудь.
- Это вряд ли.
- Отчего же?
- Я уезжаю...
Да, совсем скоро я, к счастью, покину этот город, сяду в поезд и уеду далеко-далеко, в другие края, там солнце ласкает бульвары, женщины похожи на женщин, мужчины пьют много вина и даже дети разговаривают по-французски.
- Ну-ну, - меланхолично протянул он. - Сматываешься, значит.
- Так все сматываются. Что я, рыжий? Говорят, на первую половину июня все билеты до Нью-Йорка уже распроданы... Только без толку. Вы же, в случае чего, все перекроете. Граница на замке - так было принято раньше выражаться?
- Это точно, - кивнул он. - Перекроем, - он усмехнулся и смерил меня оценивающим взглядом. - Только я не понимаю, чего ради тебе сматываться. Ты не производишь впечатления человека состоятельного. На братву ты тоже не похож. Ты что, демократ?