- Сомневаюсь, - зевнул тот и углубился в чтение какой-то амбарной книги с разграфленными ручкой листами, он сосредоточенно водил пальцем по столбцам цифр, как будто не просто пытался осмыслить содержание той или иной графы, но и для верности оценить его на ощупь, при этом от зубов его отскакивало мелкими стежками размеченное цоканье, наконец он поднял лицо от книги прихода и расхода, на четверть профиля развернул его вправо, отчего приобрел значение пантомимически точной копии Николая Второго, поеживающегося в наклейке на крайней справа бутылке.
Бутылка запотела, и Панину показалось, что на скорбных глазах государя навернулись слезы.
4
С утра лицо у Панина выглядело так, словно его основательно простирнули накануне с отбеливателем, тщательно отжали и, не встряхнув толком, не расправив складки, вывесили на просушку - болгарский бренди он истребил практически в одиночку.
- Хочу пива, - коротко и ясно оценил он свое душевное состояние и ощупал складчатое лицо. - Посмотри внимательно, я похож на мастино неополитано?
- Скорее на шарпея, - сказала она, сгружая с сервировочного столика в ведро остатки его вчерашней трапезы, две пустые бутылки и гору окурков в пепельницах.
- Что это за народность такая? - поинтересовался он, закуривая.
- Это не народность, это порода собак... У этих собак лицо состоит из одних складок. Ты всегда куришь с похмелья? На такой диете ты долго не протянешь.
- Наплевать, - отмахнулся он, натягивая джинсы. - Айда на оптовый рынок. Там пиво дешевое.
Она болезненно поморщилась - идти туда ей совсем не улыбалось. Не ближний свет, во-первых, во-вторых, толчея.
- Пойдем-пойдем! - поторапливал он, шаря по карманам, скорее всего в поисках денег. - А то я подохну.
- Ну разве что из любви к искусству, - согласилась она.
- То есть? - он остановился в дверях и вопросительно поглядел на нее.
- Надо ж дописать роман...
Издав протяжный минорный стон, он поднял глаза в потолок.
- Что это ты? - спросила она.
- Да прикинул, сколько в этой китайской книге страниц.
На переходе через Садовое они застряли. Машины шли сплошным потоком, светофор на той стороне никак не мог избавиться от красного пятна во лбу.
- Хорошее было место, - сказал Панин, указывая куда- то в самую сердцевину гудящей улицы.
- Да уж... - грустно протянула она. - У тебя с этим квартальчиком тоже связаны какие-то воспоминания?
- Естественно. Самые теплые. Когда-то здесь стояло замечательное заведение Три столба. Пивнуха такая, помнишь?
Она помнила. Хотя давным-давно целый квартал, замкнутый со стороны большой улицы кургузым двухэтажным домом, в котором и располагалось знаменитое пивное заведение, в один прекрасный день какой-то борец за образцовый коммунистический город - точно бритвой бородавку - срезал с глаз долой, и на его месте остался лежать ровный травяной газон, настолько невеликий в размерах, что теперь и представить себе невозможно, как на такой скромной площади умещалась целая толпа трех-четырехэтажных домишек...
Наверное, эти домишки стояли на одной ноге, как пассажиры в пиковом трамвае.
У нее там жила школьная подруга, и она прекрасно помнила ощущение жуткой тесноты, охватывающее тебя в недрах этого тихо ветшающего квартальчика: дома настолько плотно ютились здесь, что приходилось иногда меж ними просачиваться боком, и бабушка ругала потом за перепачканное побелкой пальто... Но в этих крохотных дворах, куда не пробивался солнечный свет, а снег по углам до середины апреля сопротивлялся дыханиям весны, было поразительно уютно...
Однажды ночная бабочка летела мимо, был жаркий день, пахло теплым асфальтом, сладковатой городской пылью, зеленью липы и слегка подкисшим пивом, скопившимся в черной, с рыжими подпалинами, луже у входа в пивную, где происходило немыслимое коловерчение мужских тел, фонтанирующее боевым сопением и сдавленными матерными выкриками. Разомлевшие от жары и ячменного напитка мужчины вяло дрались, и в самом эпицентре этой бучи, бучу разогревая и распаляя, отчаянно, по-чапаевски, рубил направо и налево обломком штакетины инвалид, враставший обрубками ног в деревянную тележку на подшипниках вместо колес, у него было тяжелое квадратное лицо, шершавое от серой щетины, и немыслимо (учитывая обстоятельства) веселое; «Ну г-г-ады!» - задорно и поразительно звонко орал он, рассылая по сторонам удары, и на лацкане его серого, основательно засаленного пиджака болталась серебряная медалька - почему-то ей крепко врезалась в память именно эта беспомощная медалька, отплясывающая на лацкане.