Дверь вагончика была приоткрыта, она вяло покачивалась на ветру, в этом мерном движении на фоне мертвого и беззвучного пейзажа звучала какая-то тревожная нота.
Она прошли за ограду.
- Подожди, - придержал ее Панин у входа в домик. - Я мигом.
Он в самом деле обернулся мигом. Она не могла с уверенностью сказать, сколько он отсутствовал - наверное, недолго, минуту, полторы от силы. Но и этого ему хватило. Когда он возник на пороге, она подумала, что вот так, очевидно, должен выглядеть человек, обреченно прощающийся со своей душой, отлетающей к небу - низкому и влажному, изрытому нездоровой какой-то, фактурно напоминающей прокисшее молоко, облачностью. И так же бледнеет его лицо, остывают глаза и вот так же безвольно распахивается рот, и слабая искра жизни чувствуется разве что в мелко подрагивающих пальцах, ощупывающих отплюнувшийся испариной лоб.
Он качнулся вперед, неустойчивой походкой, на манер слепца, преодолел три ступеньки крыльца и остановился в двух шагах от нее.
- Панин...
Он не слышал. Характер его бессмысленного, латунного взгляда говорил о том, что, возможно, и не видел.
- Панин, - она осторожно дотронулась до его локтя.
Кажется, он и не чувствовал. Он напоминал человека, захваченного врасплох приступом лунатической болезни, медленно перерастающей в почечную колику - она чувствовала, как внутри его набирает обороты упорный волчок, крутится, крутится, раскаляя внутренности, и вот он наконец, схватившись за живот, переламывается пополам, падает на колени. Выворачивало его долго и отчаянно - наизнанку.
Она отволокла его к калитке, прислонила к заборчику.
- Посиди тут, я сейчас, - она погладила его по голове и направилась к дому.
- Стой, - тихо, но твердо скомандовал он.
Она споткнулась на ровном месте, обернулась.
Он покачал головой - стой, не ходи! - возможно, у него не было сил повторять, но скорее он надеялся на взгляд, и надеялся ненапрасно: в глазах стояло выражение, оглушающее куда сильнее, чем даже самый отчаянный окрик.
Он попробовал подняться на ноги. Она подбежала, помогла.
Обвалившись на забор, он смотрел в сторону трассы, откуда по направлению к ним плыли, раскачиваясь на штормящем проселке, милицейский уазик и белый рафик с красным крестом на боку. Из милицейской «канарейки» неловко, боком вышагивал пышноусый Семеныч и указывал в сторону вагончика.
- Тут этим не обойтись, - тихо сказал Панин. - Нужна пожарная машина с брандспойтом.
В ответ на ее вопросительный взгляд он пояснил:
- Там крови по колено. Это какой-то анатомический театр. Ее просто разрезали на части, предварительно выпотрошив.
Они задержались тут часа на два. Рыжий лейтенант, густо забрызганный веснушками, приземистый и коротконогий и с брюшком - при взгляде на него возникали ассоциации с грибом-боровиком - записал показания, хотя показывать им, в сущности, было особенно нечего.
Потом из дома выволокли черный пластиковый пакет, погрузили его в «рафик». Дом опечатали.
Они остались сидеть на лавке у входа. Семеныч понуро молчал, посасывая свои кавалерийские усы. Наконец он рассказал, что нашел ее с утра. Зашел в вагончик, увидел и, как пьяный, побрел к трассе ловить попутку, чтобы добраться до ближайшего поста. Вот и вся история.
- Это не местные, факт, - закончил он.
- Факт, - подтвердил Панин. - Местные вряд ли расписываются на латинице.
- Что? - не поняла Муся.
Там на стене кровью было намалевано слово, пояснил Панин.
- Какое?
Он пожал плечами:
- На английский не похоже.
- А на что похоже?
Он прикрыл глаза, восстанавливая роспись в памяти, и его передернуло. Отплюнувшись, он подобрал с земли прутик и написал на песке.
- Третья буква точно «К»? Может быть, «R»?
- Пожалуй... Да, скорее «R».
- Тогда это немецкий.
Он наклонился и внес правку, закруглив верхнюю рогатку «К».
Теперь на песке лежало слово
HURE
- И что это означает?
- По-немецки это «шлюха».
- Стало быть, констатация факта... Скажите, - он тронул за руку соседа по лавке. - Она тут все время была? Не пропадала?
Пропадала, позавчера. Семеныч уже было думал, что с концами. Ушла. К дальнобойщику каком-нибудь пристроилась и - ту-ту. Он и не искал. Ищи ее... Что ветра в поле искать. Но вчера вечером объявилась, сказала: все, дядя, съезжаю от тебя, в Москву. Хватит, сказала, мужикам в ватниках давать.