Скорее, объяснял он на ходу, увлекая ее в сторону толпы, это митингуют наши люди, это даже не партия, а именно ум, честь и совесть нашей эпохи.
- Сейчас мы в нее вступим, и нам выдадут партийный билет!
Пиво? Водка? Спирт? - вычисляла она про себя, пытаясь высвободить руку, их будущую партийную принадлежность, и пришла к выводу, что лучше всего сейчас оказаться бы на митинге любителей Чинзано... Лед, немного джина, немного тоника туда же - очень душевный политический альянс.
К ним подошел какой-то коротко стриженый насупленный молодой человек в черной кожаной куртке с меховым воротником и молча протянул газету; под мышкой у него была целая кипа.
Газета называлась заманчиво -
«ЛИМОНКА»
- Дивное название, подрывное вполне, - оценил Панин, расправляя газетный лист. - Мама дорогая, это же орган национал-большевиков!
- А почему именно «Лимонка»? - спросила она. - Можно было бы сочинить название поярче, посокрушительней, «Народная фаната», например, или «Всероссийская мина» или «Фугас правды».
А потому, бубнил себе под нос Панин, тщательно исследуя газету, что это печатный орган Лимонова.
- Что, того, который Эдуард? Так он теперь национал- большевик?
- Ага, - кивнул Панин, скатал газету в трубочку, с оттяжкой саданул по ладони, поморщился, встряхнул руку. -
Убойная газета! Молодец Эдуард Вениаминович, правильную проводит линию, революционную вполне.
Над толпой возник чей-то просеянный через мегафонное сито, мелко шуршащий голос - оратор призывал подвергнуть поджигателей российско-кавказской войны смертной казни через повешенье, причем, публичное.
Панин шепнул ей на ухо: «Мы имеем честь присутствовать на митинге Партии бедноты».
- И я готов затянуть веревку на холеных шеях многих из этих гадов, - гудел оратор, - предварительно каждому зачитав на прощание всю Конституцию.
Это сообщение вызвало в среде собравшихся одобрительный ропот.
- И я! И я! - истошно заорал Панин, простирая руку вперед и вверх, пантомимически точно воспроизводя хрестоматийную, вошедшую в анналы позу вождя мирового пролетариата в момент изречения легендарной фразы «Есть такая партия!»
Несколько человек из задних рядов оглянулись; в их угловатых угрюмых лицах стояло выражение свирепой решительности.
- Товарищи, спокойно, спокойно! - примирительно поднял руки Панин, однако этот жест никак не отразился на настроении бедноты.
- Сейчас нас будут бить, - пятясь назад, предположила она.
Предположение оказалось от истины неподалеку, во всяком случае преклонного возраста мужчина с увесистым подбородком, измерил их свирепым, испепеляющим взглядом.
- Господи, помилуй и спаси! - выдохнула Муся.
Это был тот похмельный бедняга, которому Панин милосердно подарил банку пива, там, неподалеку от оптового рынка.
Да, он, хотя узнать его с первого взгляда непросто: бурая щетина тщательно соскоблена с одутловатых щек, прическа приведена в порядок, глаза прояснились и будто бы даже посветлели - похоже было на то, что его выстирали с каким-нибудь «Ариэлем», выводящим глубоко въевшуюся подкожную грязь, копоть, сажу и выставили тут напоказ в качестве образцово-показательного пролетария.
- Да мы с девушкой беднота! - торопливо оправдывался Панин, стуча себя кулаком в грудь. - Плоть от плоти, кровь от крови! Вы все перепутали! Мы свои, кровные!
- Вот я сейчас и пущу тебе кровь-то, - притворно ласковым тоном, иезуитски притушив голос, сообщил человек и замахнулся.
Это был хороший, увесистый, рабоче-крестьянский удар, с широким, от полной души, замахом. Такими ударами в старом кино злобные и пьяные черносотенцы (расхристанная косоворотка, сапоги в гармошку, всклокоченная борода, початая четверть в руке - в обязательном порядке) потчуют субтильных революционеров (ладный пиджачок, эсдэковская бородка, умные, кристально трезвые глаза - желательно). Панин внешне был чрезвычайно далек от облика социал-демократа, тем не менее удар он получил - точно в правый глаз.
Возникла куча-мала. Мусю толкнули, она упала, отползла на четвереньках подальше и истошно заорала. Оратор призвал товарищей к порядку, куча-мала, поглотившая Панина, понемногу рассеялась, беднота, размявшись, расходилась, подтягивалась ближе к трибуне.
Тыльной стороной ладони Панин промокнул разбитый рот и вдруг ни с того, ни с сего заорал:
- Говно ваша партия! И газета ваша говно!
Она поволокла его - прочь, прочь, подальше от этого пекла. Еще немного, и вулкан бедняцкого гнева заговорит в полную силу, трезво рассудила она, и тогда уж точно совсем накроет серым тяжелым пеплом наши несчастные, ни в чем не повинные головы.