Мужики вели себя странно, они скорее чутко слушали фильм, нежели смотрели его и немо шевелили губами.
- Стоп-стоп! - решительно вторгся в англоязычную полемику Панин; ладонь его при этом плавно закивала, примерно так монтажники отсылают крановщику, вознесенному в поднебесье, сообщение «Майна помалу!» - Вот это место... Тут как-то смазан звук... Значит, она говорит... Ты всегда думал только о том, говорит, чтобы свой горячий член... - Панин задумался, - нет, свой раскаленный член засунуть мне...
- Ну не-е-е-е-т, - простонал Викентий.
- Хорошо, - согласился Панин. - Тогда так: запихнуть мне...
Викентий, издав какой-то утробный звук, опустил глаза в пол.
- Вставить! - подсказала она. - Простенько и со вкусом. Или так: войти в меня.
- Ну нет! - решительно воспротивился Панин. - Ты перепутала, это ж тебе художественный перевод, а не учебник по гинекологии, тут важна экспрессия. А потом в оригинале - именно «запихнуть», ты как человек, имеющая за плечами иняз, должна уважительно относиться к оригиналу. Стало быть, - он поднял палец, требуя внимания коллеги, в бороде которого происходило шевеление, наверное, он нервно покусывал губу. - Так, стало быть: засунуть свой раскаленный член в мою... Горячую? Или полыхающую? Нет, лучше просто горячую... Горячую - что?
Кажется, господа мастера художественного перевода уперлись в стену; Панин, скривив щеку набок, раздумчиво полировал ногтем щербинку в зубе, Викентий нервно теребил авторучку, и она выполняла сложные перевороты с кульбитами в его тонких пальцах, наконец после долгой утомительной паузы они синхронно повернули головы в ее сторону.
Слышимость в самом деле была скверная, но она сумела на мелкой и невнятной поклевке подсечь и выудить из тирады заветное слово - «cunt».
Вообще-то это жаргонизм, сугубо американский, и на американский же манер прямой, упругий, не терпящий эвфемистического грима и цензурных уздечек, означает он женский половой орган - в русском есть безупречно точный аналог, всего один.
- Панин, - предложила она, - ты полистай газету, которую мы добыли на митинге бедноты. Там наверняка отыщется этот термин. Эдичка - когда он еще не был большевиком, чрезвычайно уважал это словцо.
- Понял-не-дурак! - скороговоркой выпалил Панин. - Я плохо ориентируюсь в жаргонах, это мой большой недостаток, - и хлопнул Викентия по коленке: - Ну вот, все ясно...
Засим опять возникла напряженная пауза, пустоту которой подчеркивало ритмичное шарканье маятника за стеклянной дверцей настенных часов, висящих над бюро.
Ситуацию разрядил телефонный звонок - облегченно выдохнув, Викентий удалился на кухню.
Отсутствовал он долго, минут десять, за это время Панин успел доходчиво объяснить смысл их совместных трудов: а что, вполне нормальная для профессионального переводчика работа, теперь полно студий кабельного телевидения, разного рода пиратских видеоконтор, так что заказов хватает.
- Вообще-то он книжный переводчик. Понимаешь, у него очень цепкое природное чувство языка, да и знание предмета неплохое, всего комплекса контекстов знание - бытовых, исторических, биографических - он много читает... - кашлянув в кулак, поправился: - Читал... Теперь вот недосуг, жить-то чем-то надо. У него с работой на слух не все о’кей, тут нужен навык, ты ж понимаешь... Вот я ему время от времени и помогаю.
Она живо представила себе, как этот человек с монаршей бородой сидит в какой-нибудь полуподпольной студии и, краснея, бледнея, зеленея, заикаясь и сбиваясь, синхронно переводит какой-нибудь пассаж про «раскаленный член» или что-то в этом духе. Жаль его. Впрочем, кого теперь не жаль?
- Штучка! - неожиданно для себя выпалила она.
Панин поперхнулся дымом.
Именно, мой друг, именно, настаивала она; штучка - иначе, оставаясь в рамках приличий и не заваливаясь в откровенную инфернальность, эту фразу, в которой саднит американизм «cunt», по-русски не выстроишь.
- ...В мою горячую штучку, - нарочито причмокивая, отдегустировал финал реплики Панин. - Гениально.
- Бугель звонил, - оповестил их вернувшийся с кухни Викентий. - На днях в «Ударнике» открывается какой-то горнолыжный салон.
- Придется сходить, - раздумчиво произнес Панин.
- Может, не стоит? - робко предположила она.
- Это еще почему?
- Потому что добром это не кончится.
Ей еще в старые добрые времена приходилось несколько раз сталкиваться с горнолыжными компаниями, и она успела составить об этих людях кое-какое представление; их мироощущение стоит на трех китах: во-первых, немного покататься, во-вторых, попить винца, а в-третьих, обязательно кого-нибудь употребить на финише спортивного дня. Все. Никакие другие мысли их не посещают.