Человек стрельнул в пришельцев косым равнодушным взглядом и вычертил рукой ветвистый воздушный вензель - тихо, не мешайте! - впился глазом в видоискатель.
Муся приподнялась на цыпочки, глазами со смотровой амбразурой уровнявшись, поманила Панина рукой.
- Подглядывать в замочную скважину? - приободрился он. - Очень хорошо, это занятие мне по душе.
Молодые люди предавалась греху весело, беззаботно, пиршески; они просто радовались жизни, и их нисколько не волновало, что этому празднику жизни соглядатайствует объектив.
Поле боя представляло собой просторное, мягко подсвеченное помещение, лишенное каких-либо предметов мебели. Собственно, это был миниатюрный спортзал: пара пролетов шведской стенки, канат, свисающий с потолка, маты на полу, гимнастический конь, брусья. Черненькая девочка предавалась замысловатым утехам с конем, оседлав снаряд, она выполняла плавные телодвижения (отменно сложена, правда, грудь чересчур пышна), ее тело накатывало на несчастное гимнастическое животное мягкой волной, накатывало и опадало, накатывало и опадало. Молодой человек висел на кольцах, а белокурая девчушка, стоя в полный рост, пожирала его плоть, потом они перераспределили амплуа, девчушка вышла в стойку на брусьях, сделала пару широких махов, закинула ноги на деревянные поручни, открывая перед молодым человеком прекрасную возможность попробовать себя в роли пожирателя, и так далее и тому подобное.
- В здоровом теле здоровый дух, - восторженно прошептал Панин. - Большое дело - спортивный образ жизни.
- Ага, - кивнула она. - Прямо завидно, эх, где мои шестнадцать лет на Большом Каретном.
Венька в соглядатайстве участия не принимал, он сидел на полу, привалившись спиной к стене, казалось, что он вздремнул с устатку. Панин присел на корточки и спросил, можно ли будет потом достать эту кассету.
Разумеется. И эту, и другую, и пятую, и десятую. И рассказал: когда они сюда с Бобом наведывались, то декорации были совсем другие, что-то вроде средневекового Востока представляющие - ковры, подносы с халвой, огонь в медной чаше, и все это накрыто тонким пологом, почти прозрачным, что придавало телам некую акварельную неясность; эдакое матерчатое строение наподобие шатра.
- Такие, знаешь, аравийские ночи.
Панин поперхнулся.
- Ты не напутал? Какие ночи?
- Жгучие и пряные.
- А почему именно аравийские?
Венька пожал плечами: просто такое было впечатление.
Жанр несколько специфический, пояснил он, тут вольному воля, постоянный партнер за тобой не закреплен, как правило, человек десять-двенадцать в павильон набивается, студенты, в основном, хорошие ребята и совершенно без комплексов, их просто забавляют эти игры, к тому же наливают, закусить дают - так почему бы и нет? Вольному воля...
А что, на первых курсах я бы и сам не прочь был бы так отдохнуть, развеяться после лекций, жаль, что в ту первобытную пору у нас не было такого кино, подумал Панин.
- Ух ты! - донесся сверху Мусин голос; он встал и приник к смотровой щели.
Черненькая девочка, совершенно изнасиловав коня, перебралась на шведскую стенку; переломившись пополам, она закинула руки за спину, вышла в вертикальную стойку и повисла вниз готовой; развела ноги в стороны, сомкнула, развела - сомкнула, молодой человек, который тем временем трудился над беленькой в банальной классической позе, патент на изобретение которой народ почему-то приписывает старому казачеству, заинтересовался подвижным циркулем, отслоился от партнерши и двинулся к шведской стенке; гимнастка медленно опустила ноги, коснулась носками мата и так застыла, выставив навстречу мальчику аппетитную попку.
- Ух ты! - повторно выдохнула Муся. - С фантазией ребята, просто завидно. Интересно, чтобы пройти пробы, надо предъявлять справку в сдаче норм ГТО?
- Пошли на кухню, я что-то разволновался, - сказал Панин.
Она шла впереди, прокладывая путь во мраке, на то она и ночная бабочка, и насвистывала какой-то бойкий мотив-
чик. Он поймал себя на мысли, что эта песенка ему знакома... Да-да, она называется «Two girls and one man».
Он никак не мог сообразить, где и при каких обстоятельствах ее слышал, он ничего не помнил, кроме темы.
Странно, тема эта очень удачно ложилась в сюжет, только что развернувшийся перед их глазами.
Человек-гора был занят приготовлением новой порции бутербродов, нарезал, уселся на мощную табуретку, этот несчастный предмет кухонной обстановки совершенно подавив, уничтожив - со стороны казалось, будто он вольно парит в невесомости. Он уставился на льющий обильную слезу кран и молчал.